Семьдесят процентов костей мамонтов, найденных на стоянках древних людей, принадлежат самкам. В естественных же скоплениях, куда звери попадали без участия человека, доля самок едва дотягивает до трети. Международная группа учёных впервые заглянула в половую структуру охотничьей добычи ледникового периода — и картина оказалась куда избирательнее, чем можно было предположить.

Исследователи изучили ДНК более чем пятисот останков шерстистых мамонтов, собранных по всей Евразии и Северной Америке. Кости из одиннадцати ключевых археологических памятников, связанных с деятельностью человека, сравнили с образцами из природных «ловушек» — карстовых провалов, оползней, речных наносов. Разрыв в соотношении полов оказался разительным: 70% против 34%. Статья с результатами только что вышла в журнале Current Biology.

Охота по расписанию стада

Такой перекос не похож на случайность. Если бы древние охотники били любого встречного мамонта, пропорции самцов и самок в культурных слоях примерно совпадали бы с природными. Но цифры говорят об осознанном выборе — или, как минимум, о стойком стечении обстоятельств, делавшем самок более уязвимыми.

«Легко вообразить, что охотники предпочитали самок просто потому, что те уступали взрослым самцам в размерах, — комментирует Ханна Мутс (Hannah M. Moots), постдок Центра палеогенетики Стокгольмского университета и ведущий автор работы. — Однако реальность, скорее всего, сложнее».

Мутс и её коллеги предлагают взглянуть на поведение самих животных. Самки мамонтов, как и современные слонихи, держались семейными группами с предсказуемыми маршрутами кочёвок. Стадо с молодняком двигалось по одним и тем же тропам от водопоя к пастбищу, от зимнего укрытия к летнему — и люди вполне могли «читать» этот график. Встретить матриархальное стадо было делом регулярным, тогда как одиночные самцы бродили куда хаотичнее. Возможно, охота на самок была не столько выбором, сколько результатом более частых контактов.

Ловушки без человека

В естественных скоплениях картина обратная: там преобладают самцы. Исследователи связывают это с рискованным поведением одиночек. Взрослый самец, не обременённый заботой о потомстве, чаще забредал в опасные места — проваливался в карстовые воронки, срывался с обрывов, увязал в болотах. Природные «архивы» костей, таким образом, накапливали преимущественно мужские останки, что и объясняет 66-процентную долю самцов в неантропогенных выборках.

Масштаб работы впечатляет: 421 мамонт из естественных местонахождений и 100 особей из человеческих стоянок — это крупнейшая на сегодня выборка для анализа взаимодействия людей и мамонтов в позднем плейстоцене. Временной охват — примерно 30–20 тысяч лет назад, самый разгар ледниковой эпохи.

Больше, чем эволюция

Любовь Дален (Love Dalén), профессор эволюционной геномики Стокгольмского университета и соавтор исследования, подчёркивает: «Когда мы наращиваем объём выборок, древняя ДНК способна рассказать не только об эволюционной истории. Она учит нас понимать поведение животных и человеческую культуру десятки тысяч лет спустя».

Действительно, генетический подход здесь работает как машина времени. По костям без ДНК-анализа пол особи часто не определить — особенно если скелет раздроблен, как это обычно бывает на кухонных отвалах древних стоянок. Молекулярные методы позволили заглянуть туда, куда морфология не добиралась.

Мэттью Вуллер (Matthew Wooller), палеоэколог из Университета Аляски в Фэрбанксе и участник проекта «Adopt-A-Mammoth», помог получить доступ к образцам из коллекций Музея Севера. Он отмечает, что новые данные ложатся в общую картину, которую его группа рисует последние годы: мамонты и прочая мегафауна были критически важным пищевым ресурсом для охотников-собирателей, деливших с ними ландшафт.

Цена избирательности

Археолог Бен Поттер (Ben Potter) из Университета Аляски, не принимавший участия в исследовании, оценивает результаты ещё жёстче. «Избирательная охота на самок имеет глубокие последствия для понимания охотничьего пресса и, в конечном счёте, вымирания вида», — говорит он.

И правда: если люди систематически изымали из популяции именно самок — носительниц репродуктивного потенциала, — то каждый убитый матриарх обрывал не только свою жизнь, но и будущее стада. В условиях, когда климат и без того сжимал пригодные для мамонтов степи, дополнительное антропогенное давление могло стать решающим фактором.

Работа, опубликованная в Current Biology, не даёт окончательного ответа на вопрос, почему пали мамонты. Но она добавляет в уравнение новый, доселе невидимый член — половую асимметрию охоты. И заставляет задуматься: возможно, древние люди, сами того не ведая, били не просто по мамонтам, а по самой способности вида к восстановлению.

Кстати, тема «призраков в ДНК» — следов популяций, не оставивших костей, но сохранившихся в геномах, — уже поднималась на страницах Ufolog AI. Как выясняется, древняя ДНК умеет рассказывать не только о тех, кого мы нашли, но и о поведении тех, кто нашёл нас — точнее, наших предков. И каждый такой генетический срез меняет картину прошлого сильнее, чем очередная эффектная находка.