Музыка, юриспруденция и демоны воображения

У большинства людей имя Эрнста Теодора Амадея Гофмана вызывает лишь одну ассоциацию — «Щелкунчик». Но за этой сказкой стоит фигура куда более сложная и трагическая: писатель, композитор, дирижёр, художник и блистательный юрист, всю жизнь разрывавшийся между обыденностью и миром фантазий. Его собственная биография читается как один из его гротескных романов — с ранним расставанием родителей, диктатом семейных традиций, запретной любовью и вечным безденежьем.

Эрнст Теодор Вильгельм Гофман родился 24 января 1776 года в Кёнигсберге, в семье адвоката Верховного суда Кристофа Людвига Гофмана и Луизы Альбертины, дочери королевского адвоката. Он был младшим из трёх детей, и когда ему едва исполнилось три года, родители расстались. Мать забрала Эрнста в дом своего отца, где воспитанием мальчика занялся её холостой брат — юрист Отто Вильгельм Дерфер. Дядюшка, при всей своей приверженности семейной юридической традиции, был музыкантом-любителем и увлекался мистикой, что парадоксальным образом сформировало двойственную натуру будущего писателя. С одной стороны, он внушал племяннику, что мужчины их рода обязаны идти по юридической стезе; с другой — его собственные пристрастия пробудили в ребёнке творческие наклонности.

К двенадцати годам Гофман свободно играл на органе, скрипке, арфе и гитаре, великолепно рисовал и поражал учителей живым воображением. Но в семье эти таланты считались лишь приятным времяпрепровождением, а не способом заработать на жизнь. Выбор за юношу сделали родные: он поступил на юридический курс Кёнигсбергского университета. Сам Гофман мучительно колебался между музыкой и живописью, не зная, чему отдать предпочтение, но внешнее давление избавило его от необходимости решать — по крайней мере, на время.

В плену противоречий

Университетские годы не стали для Гофмана сухой зубрёжкой законов. Он рисовал, сочинял музыку, запоем читал Стерна, Руссо, Шекспира и сам пробовал писать. Тогда же в его жизнь вошла Дора Хатт — замужняя женщина на девять лет старше его. Их роман, поначалу тайный, а затем всё более явный, длился пять лет и стал для Гофмана источником глубоких душевных терзаний. Чтобы разорвать эту связь, родственники отослали его после окончания курса в Глогау, к другому дядюшке-юристу, для подготовки ко второму государственному экзамену. Там же надеялись устроить его помолвку с кузиной. Гофман подчинился: обручился, блестяще сдал экзамен и получил назначение в Берлин. Столичная жизнь захватила его — он окунулся в сочинительство и светскую суету.

Через два года, сдав третий экзамен, Гофман переехал в Познань, где встретил польку Михаэлину Тшциньскую. Он разорвал помолвку с кузиной и женился на Михаэлине, которая на двадцать лет стала его верной спутницей. Она терпела всё: хроническое безденежье, перепады настроения, пристрастие мужа к алкоголю и даже его позднюю влюблённость в другую женщину. Жизнь Гофмана и без того напоминала череду злоключений: потеря должности, крайняя нищета, смерть двухлетней дочери Цицилии. Спасением стало приглашение в Бамберг на место капельмейстера в местном театре — наконец-то он мог посвятить себя музыке.

Бамбергский период оказался одним из самых значительных в его судьбе. Гофман писал музыку для театра, давал частные уроки и в 1809 году впервые опубликовался: во «Всеобщей музыкальной газете» вышел его рассказ «Кавалер Глюк». В том же году он начал учить музыке юную Юлию Марк, дочь состоятельных бюргеров. Ему было тридцать три, ей — тринадцать, она была прехорошенькой и обладала чудесным голосом. Постепенно восхищение ученицей переросло в мучительную влюблённость, длившуюся почти четыре года. Гофман страдал, топил возбуждение в вине, записывал в дневнике отчаянные строки: «О, дьявол, дьявол — я думаю, что в этом демоне скрывается нечто в высшей степени поэтическое, и нужно видеть в Юлии только маску — сбросьте маску, мой маленький господин!» Он даже помышлял о самоубийстве. Всё закончилось, когда Юлию выдали замуж за богатого торговца. Гофман порвал с семейством Марк, а вскоре и с Бамбергом.

Отсюда — в вечность

После Бамберга Гофману оставалось жить менее десяти лет, но именно в этот короткий срок он создал всё, что обессмертило его имя. Оперу «Ундина», фантастические повести «Золотой горшок» и «Крошка Цахес», сборники «Фантазии в манере Калло», «Ночные этюды», «Серапионовы братья», сказку «Щелкунчик», романы «Эликсир сатаны», «Житейские воззрения кота Мурра», «Повелитель блох» — кажется невероятным, что один человек, к тому же обременённый житейскими невзгодами, успел столько.

Последние годы были омрачены не только болезнью, но и конфликтом с властями. В начале 1822 года тяжелобольной Гофман подвергся судебному преследованию: в «Повелителе блох» прусское правительство усмотрело насмешку над чиновниками и разглашение служебных тайн. Рукопись конфисковали. Благодаря известности писателя и хлопотам друзей дело прекратили, но с условием изъять все сомнительные фрагменты. В марте того же года Гофмана разбил паралич, и 25 июня он умер в возрасте сорока шести лет.

При жизни его ценили немногие. Вальтер Скотт, отдавая должное таланту, сокрушался, что «болезненный и путаный ход мыслей» заставил Гофмана «свести чудесное к абсурдному», иначе тот прославился бы как «тончайший живописец души человеческой». Зато Диккенс, Бальзак, Белинский и Достоевский видели в нём гения. А Стефан Цвейг написал слова, которые трудно превзойти: «Кто выдержал испытание столетием, тот выдержал его навсегда, и потому Э. Т. А. Гофман принадлежит — о чём этот несчастный страдалец, распятый на кресте земной прозаичности и пошлости, даже не подозревал — к вечной плеяде поэтов и мечтателей, мстящих жизни, которая их терзает, самой красивой местью, а именно: предоставляя ей в качестве образцов более колоритные и многообразные формы, нежели те, что являет действительность».

В полной мере Гофмана оценили лишь в XX веке. Его странные, причудливые фантазии, казавшиеся современникам чрезмерными, оказались пророческими: они предвосхитили литературу абсурда, психологизм и ту самую двойственность, которая мучила его самого. Он так и не выбрал между музыкой и живописью, между юриспруденцией и искусством, между реальностью и вымыслом — и, возможно, именно эта неразрешённость питала его гений. Ведь, как он сам мог бы сказать, никогда не возвращайтесь туда, где вы были счастливы, если не готовы увидеть, что счастье было лишь маской.