В 2008 году мир облетела новость, способная перевернуть представления о границах науки и этики: генетики вплотную подошли к возможности клонировать неандертальца. Интернет-журнал Slate сообщил, что после сенсационных успехов с расшифровкой ДНК мамонтов учёные нацелились на ещё более дерзкий проект — возрождение «иного человеческого вида». И если с шерстистыми гигантами всё выглядело почти решённым делом, то идея вернуть к жизни неандертальца мгновенно столкнула науку с религией, этику с любопытством, а прошлое — с будущим.

Мамонты как разминка перед главным

За несколько дней до заявления о неандертальце генетики сообщили о прорыве с доисторическими животными. Из частиц шерсти, добытых в вечной мерзлоте Сибири, удалось выделить ДНК двух мамонтов: один жил примерно 20 тысяч лет назад, другой — около 60 тысяч. Исследование подтвердило тесное родство мамонтов с современными слонами. Это дало реальную надежду на возрождение вымершего вида: учёные предположили, что после полной расшифровки генома они смогут «подселить» уникальный генетический код мамонта в геном слона. Фактически речь шла о создании гибрида, который внешне и биологически был бы близок к древнему гиганту. Однако клон мамонта — не мамонт, и даже идеальное воскрешение не будет точной копией.

Успех с мамонтами разогрел научный аппетит. Если можно воссоздать животное, исчезнувшее тысячи лет назад, почему бы не попробовать то же самое с человеком — пусть и не совсем современным? Так в повестку вошёл неандерталец.

Неандерталец: расшифровка и соблазн

В тот момент учёные заявили, что в самое ближайшее время надеются полностью расшифровать геном древнего неандертальца. Технологии позволяли прочитать генетический код по фрагментам костей, и теоретическая база для клонирования уже просматривалась: если из расшифрованной ДНК мамонта можно вырастить живую особь, то с ДНК неандертальца — тем более. Логика казалась железной, но на практике всё упиралось не столько в технику, сколько в этику.

Для возрождения неандертальца потребовалось бы использовать ДНК современного человека — например, подсадить реконструированный геном в человеческую яйцеклетку и выносить эмбрион. А это прямо противоречило запретам на клонирование человека, действовавшим в ряде стран и, безусловно, одобряемым официальной церковью. Представители Католической церкви оперативно отреагировали, назвав неандертальцев «иным человеческим видом» и по сути включив их в тот же запрет. Формулировка оказалась хлёсткой: если это человек, хоть и иной, то клонировать его нельзя.

Лазейка с шимпанзе и этический тупик

Впрочем, теоретически существовал обходной путь — провести эксперимент без прямого участия человека, используя в качестве суррогатной матери шимпанзе. Этот вариант порождал ещё более запутанный клубок противоречий. С одной стороны, эксперименты на животных в целом считаются этически приемлемыми, тогда как на человеке — нет. Но как быть с неандертальцем, который приходится «родственником» и людям, и обезьянам? Все три вида — человек, неандерталец и шимпанзе — произошли от общего предка. Если церковь категорически против смешения неандертальца и человека, то почему она молчит об экспериментах с обезьянами? Ведь с генетической точки зрения разница не столь уж принципиальна.

Этот вопрос ставил в тупик и критиков биотехнологий, и самих исследователей. Неандерталец представлял собой некую неизвестную ветвь эволюции человека — не совсем животное, но и не Homo sapiens. Где провести черту? Учёные надеялись, что в скором времени этические дебаты утихнут и им удастся провести эксперимент, который, по их словам, «потрясёт весь мир».

Наука против морали: что дальше?

С тех пор прошло больше десяти лет, но воз и ныне там: геном неандертальца действительно расшифровали, однако до клонирования дело не дошло. Этические барьеры оказались прочнее научного энтузиазма. История эта — яркий пример того, как технология обгоняет общественное согласие. Мы можем воскресить вымерший вид, но не можем договориться, имеем ли на это право.

И всё же сам факт, что такие дискуссии ведутся всерьёз, заставляет задуматься: где заканчивается наука и начинается игра в творца? Аристофан когда-то заметил: «Где хорошо, там и родина». Возможно, для неандертальца, возрождённого в лаборатории, родиной станет не пещера ледникового периода, а стерильный бокс — и хорошо ли ему там будет, мы пока не знаем.