Народ, который отказался считать

Альфред Адлер однажды заметил: «Никому еще не удавалось вырасти, не совершив при этом...» — и, глядя на пираха, невольно задумываешься, а что именно мы считаем ростом. В глубине амазонских лесов, на берегах реки Майей, живёт крошечная община — триста, может, четыреста человек, — которая десятилетиями ставит в тупик антропологов и лингвистов. Их называют самым примитивным народом мира, но сами пираха с этим, пожалуй, не согласились бы. Себя они именуют «нормальные люди», а всех остальных — будь то белые или соседние индейцы — «мозги набекрень». И в этой самооценке нет ни грана иронии.

Их язык — последний уцелевший осколок некогда обширной муранской семьи. Ближайшие родичи, индейцы мура, давно ассимилировались, растеряли язык и примитивность, стали «цивилизованными». Пираха же остались такими, какими были века назад, и смотрят на окружающих свысока. Их жизнь — охота, собирательство и удивительная, почти непроницаемая для внешнего мира философия сиюминутности.

Три гласные и никакого счёта

Язык пираха поражает своей аскетичностью: всего три гласных и восемь согласных — беднейший в мире фонетический набор. Но настоящая головная боль для учёных — их отношение к числам. Пираха наотрез отказываются считать. У них есть одно слово, которое с разной интонацией может означать «один», «два», «примерно один» или «не очень много». Дальше двух счёт не идёт. Они не способны оценить количество предметов, если их больше трёх, и не решают простейших математических задач. При этом никаких признаков снижения интеллекта у них нет — лингвисты и психологи полагают, что мышление пираха искусственно ограничено рамками их языка.

Любопытно, что все прочие народы Земли, даже самые примитивные, умеют считать хотя бы до двух, то есть различают «один», «два» и «больше двух». Пираха не умеют считать даже до одного — они не различают единственность и множественность. В их языке нет слов «всё» или «часть». Если всё племя бежит купаться, они скажут: «Такой-то пошёл, такой-то пошёл, много пираха пошло», перечисляя каждого по имени. Вместо чисел — «маленький» и «большой». Вместо пропорций — чистая спонтанность: белые торговцы ещё в XVIII веке изумлялись, когда пираха мог принести пару попугайных перьев и потребовать взамен всё содержимое парохода, а в другой раз — отдать что-то огромное и ценное за глоток виски.

Сама идея счёта противоречит их жизненной философии. Пираха — радикальные натуралисты, отрицающие накопление и любое иерархическое мышление. Каждая вещь для них уникальна и не может быть уравнена с другой. Когда дети племени начали учиться у белых и рассказывать родителям о числах, деньгах и торговле, им тут же запретили продолжать занятия арифметикой. Мир пираха не терпит абстракций, которые могли бы нарушить его текучесть.

Мир без вчера и завтра

У пираха нет коллективной памяти, простирающейся дальше личного опыта самого старшего из ныне живущих. Они не помнят времени, когда белых людей в округе не было, не знают истории своих семей и племени — лишь базовые мифы, не претендующие на хронологию. Это не случайность, а осознанный выбор: история создаёт иерархии, а пираха избегают их любой ценой. У них нет вождей, шаманов, старейшин — при необходимости они способны спонтанно организоваться, но постоянных лидеров не признают.

Их восприятие времени так же необычно, как и счёт. Пираха не делят сон на дневной и ночной — спят урывками, когда захочется, чередуя короткие периоды сна и бодрствования. Это стирает грань между днём и ночью, которая для них — лишь ненужная концептуальная условность. Они не хранят пищу: всё добытое на охоте съедается немедленно, а если охота неудачна — голодают, пока не повезёт снова. Запасы противоречат их философии стихийности и сиюминутности.

Цветов в языке пираха тоже нет — только «светлый» и «тёмный». Нет искусства, нет украшений на теле, женщины не носят бус, у детей нет игрушек. Они рисуют на песке и мастерят бусы из плодов, но из принципа не создают ничего долговечного. Постоянство для них — почти грех. Даже брак в привычном смысле отсутствует: родители живут и воспитывают детей вместе, но формальных союзов не заключают. Глагол «иметь» буквально переводится как «находиться рядом» — собственность для пираха не более чем временное соседство с вещью.

Философия сиюминутности

Пираха занимаются бартером с соседними племенами, но торговлю считают глупым варварским занятием. Их женщины порой обменивают секс с чужаками на одежду или украшения, однако племя воспринимает это как забавную игру, а не проституцию. Полученные вещи часто раздаются — мужчинам, соседям, кому угодно. Накопление чуждо им настолько, что даже подарки белых не задерживаются надолго: их могут выбросить, обменять или просто оставить гнить.

Эта радикальная непосредственность вызывает у антропологов смесь восхищения и растерянности. Пираха не просто живут иначе — они сознательно отвергают всё, что могло бы усложнить их мир. Счёт, история, собственность, иерархия — всё это, с их точки зрения, ненужные абстракции, уводящие от подлинной жизни здесь и сейчас. И они гордятся этим, считая остальное человечество заблудшим в дебрях цивилизации.

Кстати, мы уже писали о другом скрытом народе — агробба, десяти тысячах человек, затерянных среди плантаций ката на границе с Сомали, чьё существование долго отрицалось. Но если агробба боролись за признание, пираха, похоже, не нуждаются ни в чьём признании. Они просто живут — и, возможно, в их отказе от абстрактного мышления кроется какая-то недоступная нам правда. В конце концов, кто мы такие, чтобы судить «мозги набекрень»?»