Среди бесчисленных легенд, окружающих Наполеона Бонапарта, есть одна, которая будто специально создана для любителей загадочного и необъяснимого. И, что примечательно, появилась она не в бульварных листках XIX века, а в серьёзном научном труде — в психиатрических эскизах профессора П. И. Ковалевского «Наполеон I и его гений».

Что же там такого, что заставляет даже скептиков задуматься? Если верить профессору, однажды с императором произошёл случай, который сам Наполеон вряд ли смог бы объяснить рационально. Детали, к сожалению, в доступном нам фрагменте не раскрыты — лишь указание на то, что легенда (или документальный факт) содержится в упомянутом труде. Однако сам контекст говорит о многом: Ковалевский изучал личность Наполеона с точки зрения психиатрии, а значит, речь идёт о чём-то, что выходило за рамки обыденного опыта — возможно, о видении, предчувствии или странном совпадении, которое сам император счёл мистическим.

Тонкая грань между историческим анекдотом и реальным событием здесь особенно зыбка. Слухи о необычайных способностях Наполеона — его вещих снах, встречах с таинственными фигурами, роковых предзнаменованиях — ходили ещё при его жизни. Император умело поддерживал образ человека, отмеченного судьбой, но в то же время был прагматиком, склонным к цинизму. Оттого любое свидетельство о его столкновении с неведомым приобретает особый вес: если уж сам Наполеон поверил в нечто иррациональное, значит, случай действительно был из ряда вон.

Ковалевский, как учёный, вряд ли стал бы включать в свою работу откровенную выдумку без оговорок. Скорее, он опирался на мемуары современников или архивные записи, которые в ту пору ещё были доступны. Увы, без обращения к полному тексту «Психиатрических эскизов» остаётся лишь гадать, о каком именно эпизоде идёт речь. Быть может, это история о таинственном «красном человеке», который якобы являлся Наполеону в критические моменты, или о загадочном предсказании, полученном в Египте. А может, и вовсе о чём-то, что не попало в популярные пересказы.

Так или иначе, эта маленькая деталь — всего несколько строк в старом издании — напоминает: даже самые рациональные умы прошлого порой сталкивались с тем, что не укладывалось в привычную картину мира. И Альфред Хичкок, с его знаменитым определением кино как «экрана и множества кресел, которые нужно заполнить», наверняка оценил бы такую историю по достоинству. Ведь что такое хороший фильм, как не умение заставить зрителя поверить в невозможное — хотя бы на полтора часа? А здесь сама жизнь, кажется, подкинула сюжет, достойный экранизации.