В жизни Петра Первого хватало загадок. Но самая большая из них — его фантастическая удача. Именно она, помноженная на недюжинные человеческие и физические качества, позволила ему оставить такой глубокий след в истории России.

Фортуна улыбнулась царю с самого его рождения.

Удача, вырезанная из дерева: как детство Петра I предопределило его судьбу

Колокольный звон и пушечные залпы 30 мая 1672 года возвестили Москве о рождении царевича Петра Алексеевича. У царя Алексея Михайловича и царицы Наталии Кирилловны, урождённой Нарышкиной, появился долгожданный наследник. Роды выдались тяжёлыми, младенец шёл крупным, но всё обошлось благополучно. Царь, потерявший надежду на здоровое потомство после того, как первая жена Мария Милославская родила ему слабых и болезненных детей, вместе с боярами осмотрел новорождённого. Крепкий, жизнерадостный мальчик с необычно длинным телом внушал оптимизм: династия Романовых наконец-то могла рассчитывать на энергичного наследника. Так, с самого первого дня, фортуна взяла Петра под своё крыло — и, кажется, не покидала его на протяжении всей жизни.

Царь-отец, верный домостроевским устоям, не выделял младшего сына среди прочих, и воспитание целиком легло на плечи матери. Наталия Кирилловна сама выросла в доме Артамона Матвеева — горячего сторонника реформ и западных новшеств. Именно там, в атмосфере, пропитанной европейским духом, прошло её становление. Жена Матвеева, англичанка Мария Гамильтон, бежавшая в Москву от преследований Кромвеля, привнесла в семью традиции туманного Альбиона. Гостями гостеприимного дома были иноземные офицеры из полков «нового строя», дьяки Посольского приказа, жители Немецкой слободы. Здесь вели разговоры о военных и иностранных делах, смотрели спектакли немецкой труппы и, вопреки московским обычаям, сажали женщин за один стол с мужчинами.

После рождения сына царица часто навещала Матвеевых. По её просьбе Петру привозили заморские игрушки — барабаны, оловянные пушки, сабли, булавы; одежду для царевича заказывали на западноевропейский манер. Раннее детство будущего реформатора прошло в европейском доме с его неповторимым укладом — и это, без сомнения, помогло ему позже без предубеждений общаться с иностранцами и перенимать у них полезный опыт. Судьба вновь подыграла: мальчик, которому предстояло прорубить окно в Европу, с пелёнок дышал воздухом иной культуры.

Когда пришло время учёбы, удача опять оказалась на стороне Петра. По требованию царя Фёдора Алексеевича в наставники ему назначили подьячего Большого Прихода Никиту Моисеевича Зотова — человека не слишком грамотного, но терпеливого и ласкового. Зотов не пытался подавить природное остроумие и непоседливость царственного отпрыска, не заставлял его часами высиживать на стуле с прямой спинкой, приучаясь к трону. Вместо этого «дядька» стал другом: позволял царевичу носиться по окрестностям Преображенского, лазать по чердакам, играть и даже драться с дворянскими и стрелецкими детьми. Когда Пётр уставал, Никита Моисеевич садился рядом, рассказывал истории из собственной жизни и вырезал деревянные игрушки. Царевич, заворожённо наблюдая за ловкими руками учителя, и сам брался за нож. Так он перенял сноровку, научившись больше полагаться на глазомер, чем на чертежи и математику — и ошибался редко. Привычка заполнять досуг «рукомёслами» осталась с ним на всю жизнь: даже беседуя с иностранными послами, он мог строгать доски для обшивки лодки, вытачивать на токарном станке шахматные фигурки или вязать узлы на корабельных снастях. Молва утверждает, что однажды прусскому послу фон Принцену пришлось карабкаться на верхушку мачты, чтобы вручить верительные грамоты царю — настолько тот был увлечён оснасткой первого лично изобретённого им линкора «Предестинация».

Зотов постоянно приносил Петру иллюстрированные книги из Оружейной палаты, а позже, когда у ученика проснулся интерес к военному делу, дипломатии и географии, заказывал для него «потешные тетради» с красочными изображениями воинов, иноземных кораблей и городов. Царевич учился охотно и впоследствии бегло писал по-старославянски, хоть и с ошибками. Цепкая память до конца дней позволяла ему цитировать часослов и псалтырь, а в церкви — петь по «крючкам», заменявшим тогда нотные знаки.

Вскоре после смерти Алексея Михайловича царица Наталья с сыном оказались изгнаны из Кремля новым царём Фёдором Алексеевичем, ненавидевшим мачеху. Матвеев отправился в ссылку в далёкий Пустозёрск, семья Нарышкиных — в родовое имение, село Преображенское. Учиться теперь было не у кого, школой стала московская окраина. И опять это обернулось везением: будущий царь рос сильным и выносливым, не боялся никакой физической работы, а дворцовые интриги выработали в нём скрытность. Заброшенная боярская усадьба, лопухи, покосившиеся посадские избы — в этом мире всеми забытый царевич пропадал целыми днями, прибегая только к обедне, и учился тайком.

Когда 28 апреля 1682 года десятилетнего Петра торжественно венчали на царство, иностранные дипломаты единодушно отметили: речью, образованностью и осанкой он производит впечатление шестнадцатилетнего юноши. Царевна Софья мгновенно почуяла угрозу и с помощью князя Хованского подняла стрельцов на бунт — тот самый, что вошёл в историю под зловещим названием «хованщина». 25 мая, когда на глазах Петра стрельцы подняли на пики его любимого дядю Матвеева, стало самым страшным днём его детства. Но именно эти события, как ни странно, подтолкнули его к первым конкретным замыслам преобразования страны. Сломить главную опору Софьи — стрельцов — можно было, лишь противопоставив им иную военную силу.

Рано научившийся прятать чувства, Пётр разыграл роль безобидного ребёнка, занятого лишь детскими забавами. Зная, что сестра просматривает все письма из Преображенского, он затеял играть в войну — и потребовал прислать в село детей конюших, сокольников, стольников, спальников, издавна приписанных к царской свите. Так в Преображенском собрались представители самых разных сословий: от князя Михаила Голицына до сына конюха Алексашки Меншикова. Именно они превратились в солдат Семёновского и Преображенского «потешных» полков — и помогли Петру справиться с Софьей и стрельцами. Впрочем, без его неизменной фортуны здесь тоже не обошлось. Пётр вырос смелым, находчивым и умелым солдатом и командиром — и всё это благодаря цепи случайностей, которые он сумел обратить в свою пользу.

Среди множества загадок, которыми окутана фигура Петра Первого, одна выделяется особо — его почти сверхъестественная удача. Она не раз выручала царя в, казалось бы, безвыходных ситуациях, позволяя России не просто выживать, а стремительно превращаться в империю. Антуан де Сент-Экзюпери когда-то написал: «Знаешь, от чего хороша пустыня? Где-то в ней скрываются родники». Эти слова удивительно точно описывают феномен Петра: в самой бесплодной, на первый взгляд, обстановке он умел находить скрытые источники силы и возможностей.

Историки до сих пор спорят, чем объяснить череду счастливых совпадений, сопровождавших его правление. Взять хотя бы Нарвское сражение 1700 года. Молодая русская армия потерпела сокрушительное поражение от шведов, потеряла всю артиллерию и оказалась деморализована. Любой другой правитель, вероятно, запросил бы мира на унизительных условиях. Пётр же увидел в катастрофе не конец, а начало. Пока Карл XII, уверенный в своей победе, повернул войска против Польши, русский царь в бешеном темпе воссоздавал армию. По легенде, на переплавку пошли даже церковные колокола — и уже через год новые пушки заговорили под стенами шведских крепостей.

Но удача Петра не сводилась к одной лишь военной фортуне. Она проявлялась в умении оказываться в нужное время с нужными людьми. Вспомним историю с основанием Санкт-Петербурга. Место для будущей столицы — болотистая дельта Невы — выглядело гибельным для масштабного строительства. Однако именно здесь, на отвоеванном у шведов клочке земли, царь заложил город, которому суждено было стать «окном в Европу». Тысячи крестьян гибли от болезней и непосильного труда, но Пётр, казалось, не ведал сомнений. Его вера в успех граничила с одержимостью — и, как ни странно, именно она часто обращала поражения в победы.

Есть в этой цепочке событий и почти мистические совпадения. Например, судьба царевича Алексея, вступившего в конфликт с отцом и погибшего при невыясненных обстоятельствах. Смерть наследника расчистила Петру путь к радикальным реформам — но была ли она результатом холодного расчёта или трагической случайностью? Документы не дают однозначного ответа, оставляя простор для догадок. Точно так же загадочна история с «дедушкой русского флота» — ботиком, найденным юным Петром в амбаре. Случайная находка пробудила в царе страсть к морю, изменившую судьбу страны. Что это: счастливый случай или проявление того самого «родника», который Пётр умел отыскать в любой пустыне?

Кстати, о странных совпадениях: мы уже рассказывали о призраке Броккена, которого видели за 800 лет до первого восхождения. История Петра тоже полна подобных парадоксов — когда результат опережает объяснение, а удача выглядит как предопределение. И хотя скептики всё списывают на трезвый ум и железную волю царя, остаётся ощущение, что за кулисами его жизни действовали силы, неподвластные простому рациональному объяснению.