Пещерная живопись обычно кажется нам первым робким шагом человечества к культуре — словно мы, уже будучи людьми, однажды взяли в руки уголь и решили что-то изобразить. Но что если всё было ровно наоборот? Что если не мы изобрели искусство, а искусство изобрело нас — вылепило наше сознание, научило видеть мир и в конечном счёте сделало теми, кем мы себя считаем? Именно такой провокационный тезис выдвигает оттавский эссеист Дж. Ф. Мартел в своём недавнем материале для Aeon.

Эссе Мартела, озаглавленное «Как искусство изобрело человечество», — это почти пять тысяч слов философского размышления, в котором он переворачивает привычную эволюционную логику. Он предлагает взглянуть на доисторические росписи не как на продукт человеческого ума, а как на его причину.

Загадка, которая не решается

Мартел начинает с фундаментального вопроса, который обычно обходят стороной: почему наука вообще возможна? Чтобы заниматься эмпирическим познанием, мы должны верить, что Вселенная в принципе постижима. У нас есть когнитивный аппарат, позволяющий думать о мире таким, какой он есть; мы доверяем своим чувствам настолько, что математические абстракции, выведенные из сенсорного опыта, оказываются способны описывать реальность за пределами этого опыта. Базовый реализм науки держится на утверждении: Вселенная устроена так, что факты могут быть в ней ясно сформулированы, даже если сами по себе они вовсе не очевидны.

Но откуда берётся эта странная соразмерность между миром и нашим умом? Мартел не пытается дать окончательный ответ — он указывает на саму загадочность ситуации. И тут же подводит к мысли, что искусство имеет к этой загадке прямое отношение.

Красота как избыток реальности

В красоте, пишет Мартел, мы сталкиваемся с разрывом между тем, что ожидаем найти в материальной вселенной, подчинённой физическим законам, — и тем, что в ней на самом деле обнаруживаем, пусть и редко. Красота причудлива, она — своего рода избыток. Но избыток не фантазии, а реальности. Ещё поразительнее самого факта существования мира оказывается то, что этот мир полон чудес и странностей. Каждое проявление чуда или странности не даёт расчётливому интеллекту окончательно «зажать» вещи в тиски и убедить нас, что мы всё про них поняли.

Искусство, по Мартелу, не просто отражает природу — оно участвует в тайне творения. Экстатическое искусство (или, как называл его Джеймс Джойс, «подлинное» искусство) соединяет нас с истиной и красотой второго порядка именно потому, что в нём утверждается эта тайна. Просто воспроизводить природу недостаточно: репродукция ничего не меняет. Подлинное же искусство вовлечено в сам процесс творения — тот процесс, в котором мир каждое мгновение заново рождается из лона природы.

Магия становления на стенах пещер

Мартел обращает внимание на деталь, которую многие упускают: точные человеческие формы почти не встречаются в доисторическом искусстве вплоть до примерно десяти тысяч лет назад. Ранние росписи — это в основном животные. Возможно, изображения зверей наделялись некой силой, и тогда рисовать людей было рискованно. Позже, когда этот страх исчез, человеческая фигура стала нормой, а животные и растения отошли на второй план.

Но куда важнее для Мартела то магическое ощущение, которое передают ранние анималистические рисунки. Существа на стенах пещер — не те, кого узнал бы научный ум, нацеленный на измерение и количественный анализ. Они предстают там как вещи-в-становлении. Если верно, что природа в первую очередь творяща и лишь во вторую — причинна, что она магична прежде, чем механистична, то мы вправе сказать: она всегда-уже искусство, с самого начала. Всё есть процесс изменения, становления, ход которого мы останавливаем — мысленно и искусственно, — когда навешиваем на него ярлык фиксированной сущности, понятия.

Исходя из этого, Мартел считает идею о том, что люди изобрели искусство, верной лишь задним числом. Для него искусство — это то, что дало нам способность становиться более человечными: «практика создания изображений, повторявшаяся сотни поколений, породила те умы, которые мы воспринимаем как данность».

Спор с эволюционной психологией и вопрос начала

Тезис Мартела — глоток свежего воздуха на фоне привычных редукционистских построений эволюционных психологов. Он понимает пещерную живопись как духовный опыт — и для художников, и для их зрителей. Но у его концепции есть уязвимое место: она не объясняет, как этот процесс вообще запустился. Искусство не могло помочь нам стать людьми, если мы изначально не были к этому предрасположены. А такая предрасположенность, в свою очередь, не могла возникнуть без импульса, который не был дан ни одной другой форме жизни. К тому же, некоторые наскальные росписи в Европе дополнялись на протяжении 15 тысяч лет — словно эстафета, переходившая от поколения к поколению, что подчёркивает длительность этой практики.

И всё же Мартел точно улавливает главное: ощущение древних людей, пробующих творческие и интеллектуальные силы, о существовании которых в рутине повседневности они, возможно, и не подозревали.

Что говорят археологи

Любопытно, что отчасти с Мартелом перекликается недавняя статья в Nature. Эвен Кэллоуэй рассказывает о находках в пещере Холе-Фельс на юго-западе Германии: резных фигурках птиц возрастом около сорока тысяч лет, крошечной стилизованной женской статуэтке — Венере из Холе-Фельс — и флейте, вырезанной из кости грифа. Археолог Николас Конард из Тюбингенского университета, руководящий раскопками с конца 1990-х, говорит: «В этих предметах есть что-то магическое». Он полагает, что художественные способности, проявленные в Холе-Фельс и соседних пещерах, знаменуют сдвиг в когнитивной и культурной сложности, который, возможно, помог этим людям процветать в ледниковой Европе, тогда как другие группы исчезли.

Конард надеется проверить свою теорию, собрав древнюю ДНК из пещерных отложений. «Это идеальная лаборатория, — говорит он. — Почему это случилось именно здесь? Что было движущей силой? И куда это нас ведёт?»

ДНК и выживание: не всё так просто

Исследования Конарда звучат многообещающе, но возлагать на ДНК слишком большие надежды, пожалуй, опрометчиво. Само предположение, что качества, породившие пещерную резьбу и росписи, непременно помогали группам выживать, — всего лишь допущение. Стоунхендж, построенный значительно позже, был грандиозным монументом, но культура каменного века, кропотливо его возводившая, была уничтожена культурой бронзового века. Как ни горько это признавать, решающим фактором оказалось военное превосходство.

И всё же одна из главных ценностей искусства в том и состоит, что оно способно пережить создавшие его цивилизации и говорить с нами десятки тысяч лет спустя. И когда мы всматриваемся в этих животных на стенах пещер — не просто нарисованных, а словно бы пребывающих в процессе становления, — мы, возможно, видим не столько первые опыты человеческого творчества, сколько само рождение человеческого взгляда.