Томас Эдисон, выросший в семье, увлечённой спиритизмом, с детства верил, что после смерти сохраняется некая форма сознания. В 1920 году в журнале «Сайнтифик Америкен» он настаивал: «Доказательством жизни после смерти должна быть, конечно, не экстраординарная и разовая информация, к примеру, от привидения дяди, убитого в Индии, и о каком-нибудь тайнике с драгоценностями, каковой получила однажды Элис Флеминг (сестра Киплинга). Я пытаюсь создать приборы для связи с призраками тех умерших, которые сами озабочены общением с нами. И таким образом я буду серьёзно исследовать потустороннее...» Его аппараты напоминали машины из фильмов о докторе Франкенштейне — те, что позже стали ассоциироваться с электрошоком. Но «серьёзное исследование потустороннего» началось задолго до Эдисона — ещё в 1882 году, когда в Лондоне основали Общество психических исследований.

Его организаторы — Эдмунд Гёрни, Фредерик Майерс и Франк Подмор — развернули масштабное анкетирование. Среди вопросов значились, например, такие: «Доводилось ли вам увидеть привидение в состоянии бодрствования?» и «Доводилось ли вам ощутить прикосновения к себе чего-либо неестественного?» Во Франции, Германии и США из 27 329 опрошенных 11,96% ответили утвердительно: они наблюдали или осязали призраков, чаще всего принимавших образ близкого человека. Вывод напрашивался сам собой: если привидение осязаемо и видимо, а порой его замечают одновременно несколько человек, оно обладает некими физическими свойствами и представляет собой объективную реальность. Подобные коллективные наблюдения описывал и журналист, столкнувшийся с призраком в Восточной комнате замка Шереметевых.

Фредерик Майерс в книге «Личность и жизнь» (1903) обращался к фольклору и «страшным сказкам», выдвигая постулаты вроде: «В Йоркшире существует поверье, что с умершими контактируют обычно в полночь. В сказках всех стран сохраняется память о том, что некоторые люди, родившиеся в определённый день и в определённое время суток, чаще других обладают способностью видеть и ощущать призраки». Он пытался объяснить феномен через «фантазмогеничные центры в пространстве или геометрические места, где пересекаются генерируемые энергии», которые «обладают достаточным потенциалом, чтобы для некоторых людей изменялось даже пространство».

Призрак в зеркале: история Али Мусаевича

К 1973 году доля взрослых, сообщавших о контактах с призраками, выросла до 27%. Во всём мире отношение к паранормальному менялось — везде, кроме нашей страны, где существовало негласное правило не публиковать подобные сообщения. Редкое исключение, лишь подтверждавшее правило, промелькнуло в татарской областной газете под рубрикой «Несколько строчек и заморочек». Там рассказали историю некоей бабушки Алевтины.

В эпоху гласности Алевтина поведала, как в детстве общалась через зеркало с отчимом, Али Мусаевичем. Тот женился на её матери после эвакуации в Казань и работал на местном «почтовом ящике» — шлифовал зеркала для военной оптики, перископов и прожекторов. Однажды на базаре он обменял треснувшее «зажигательное стекло» (огниво для самокруток, работавшее от солнца) на сборник японских пятистиший — «танка», изданный ещё до революции. Несмотря на войну, а может, и благодаря ей, Али Мусаевич «для души» возился дома с прибором, через который надеялся связаться с убитым братом. Возможно, сама работа со стеклом подтолкнула его к этим опытам: известно, что Спиноза, шлифуя линзы, размышлял о «причине причин» и, увидев в них приблизившиеся звёзды, заключил, что природа бесконечна и является причиной самой себя.

Али Мусаевич, как все в то время, пел на демонстрациях о построении нового мира и рассуждал о долге перед человечеством. Но дома, в неурочное время и в неподобающем месте, его занимал только потусторонний мир. Вскоре им заинтересовались: Али Мусаевича арестовали, чтобы выяснить, зачем он «колдует». При обыске нашли странные танка — каждое из 31 слога, разбитого по схеме 5+7+5+7+7. Измерили зеркало по окружности — и что-то совпало. Люди вообще склонны избегать прямой сути событий, довольствуясь познаниями словно бы по окружности. Следователю стало ясно: у задержанного должна быть специальная подготовка. Так Али Мусаевич оказался японским шпионом — правда, лишь «татарской видимости». Мать Алевтины во второй раз стала вдовой. Один контуженый даже посочувствовал: «А? Полетели наземь самураи! Но разве, мать, у нас с тобой ещё мало врагов?»

Зеркало, которое не запирают

После ареста отчима зеркало, с которым он работал, на ночь занавесили. Но в полночь, когда светила луна, за стёклами будто «плавал» в тревожном свете Али Мусаевич. Потом накидка сползла, и он оказался в комнате — словно просто вошёл. Алевтина вспоминала: «Будто бы он и не отлучался на тот свет. Потом и в безлунные ночи входил». Он даже подшучивал над ней: «У тебя, у той, которая в зеркале, сердце — где? С правой стороны! А у тебя, у той, которая перед зеркалом, — где? С левой... Алевтина — значит, Аля? А я — Али!» Девочка не могла тогда сформулировать то, что позже стало для неё несомненным: настоящее и прошлое — как сообщающиеся сосуды, и стучащийся в этот мир должен быть выслушан.

С годами Али Мусаевич, по словам Алевтины, всё так же появлялся в круглом зеркале, всматривался в неё и говорил: «Зеркало за собой не запираю». И снова наплывал... Английские медиумы предполагают, что «призрак человека, эти туманообразные формы, можно взвесить». Казанские же медиумы считают, что могли бы отправить его обратно в зазеркалье, пока он, ещё «размытый», находился «на мосту из двух измерений». Американский медиум Уильям Ролл, не лишённый чувства юмора, уточняет: сознание вне тела способно «всматриваться» в живых на таком мосту и оставаться на нём неуязвимым — «как Наполеон на Аркольском мосту!» Алевтина, конечно, не читала книг доктора Моуди об опытах с зеркалами и «смешивании миров». Ей говорили, что всё это иллюзия. Но страх перед зеркалами как порталами в иной мир знаком не только ей: 20 лет без зеркал — история женщины, чьё отражение превращалось в оскал старухи. Но Моуди, ставивший эксперименты на себе, писал: «Мои опыты привели меня к глубокому убеждению, что смерть не есть конец. Если бы после экспериментов, поставленных мной на себе, я посчитал бы свидания с умершими иллюзией, тогда я должен бы посчитать иллюзией и всю мою жизнь».

Али Мусаевич с годами оставался всё тем же — неменяющимся и неуязвимым, как тот самый Наполеон на мосту. Но переходить мост он, казалось, опасался всё больше. Он всматривался в Алевтину, уже ставшую бабкой, и с годами — даже всё менее узнаваемую... А она, не зная теорий, просто помнила: зеркало за собой он не запирал.