Воскрешение из мёртвых — пожалуй, самый мистический обряд в арсенале жрецов вуду. Что стоит за ним: подлинное чудо, ловкая работа с галлюциногенами и гипнозом или искусная фальсификация? Французский путешественник Франсуа Алексис, побывавший в республике Бенин, оставил детальное свидетельство — и оно скорее ставит вопросы, чем даёт ответы.

Свидетельство из Бенина

Алексис провёл в городе Абомей около трёх недель, прежде чем уговорил местного проводника по имени Нгамбе показать церемонию воскрешения. Уговоры подкрепил изрядным количеством десятифранковых купюр. Вдвоём они отъехали на несколько миль от города и добрались до ущелья, куда вела дорога, больше похожая на тропинку. Она вилась по крутому склону долины и заканчивалась небольшой поляной. Нгамбе велел хранить полную тишину — то ли чтобы скрыть присутствие чужака, то ли чтобы подчеркнуть, каких трудов стоило организовать это «тайное» посещение.

По словам проводника, на поляне воскрешали человека, павшего жертвой духов, которых наслал знахарь из соседней деревни. Местные жрецы фетишей собрались, чтобы нейтрализовать или уничтожить власть этих духов — тех самых, что «убили» их подопечного.

Алексис и Нгамбе укрылись в кустах примерно в пятидесяти футах от поляны. Там уже находилась группа туземцев. Путешественник не сомневался: проводник поделился с участниками церемонии полученными деньгами, чтобы его присутствие стало возможным. Дело шло к вечеру, света для съёмки не хватало, и камера, которую Алексис предусмотрительно захватил, оказалась бесполезной.

Танец над телом

На земле лежал человек без каких-либо признаков жизни. Единственной заметной раной было наполовину отрубленное ухо — но, как отметил Алексис, это было старое увечье, других следов насилия он не увидел. Вокруг стояли негры: одни совершенно голые, другие в длинных неподпоясанных рубахах. Среди них выделялись жрецы — их выдавал пучок волос на бритой голове. Гул голосов говорил о том, что подготовка к церемонии шла полным ходом.

Распоряжался всем старик в вылинявшем армейском френче, который свободно свисал до колен. Он выкрикивал команды и размахивал руками; на запястье поблёскивал браслет из слоновой кости. Похоже, это и был главный жрец фетиша, которому предстояло изгонять злых духов.

Несколько человек быстро подошли к безжизненному телу, подняли его, перенесли в центр поляны и довольно небрежно опустили на землю. Всё указывало на то, что человек мёртв или по крайней мере крайне близок к смерти. Двое молодых мужчин — явно не из числа служителей храма — начали бить в барабаны из полых обрубков стволов. Их мышцы бугрились под тёмной блестящей кожей, лица оставались неподвижными. Ритмичные движения рук завораживали; волосы барабанщиков были заплетены в косички, украшенные белыми и красными костяными бусинками.

Главный жрец, чью одежду составляли лишь рыжий френч и бусы, принялся ритмично приплясывать вокруг распростёртого тела. Он что-то бормотал низким монотонным голосом. Френч комично развевался в такт танцу, обнажая чёрные блестящие ягодицы, когда жрец раскачивался из стороны в сторону, подчиняясь ритму барабанов.

В этот момент Алексис наклонился к проводнику и прошептал: «Я доктор. Я хотел бы осмотреть человека и убедиться, что он действительно мёртв. Сможешь ли ты это устроить?»

Окончание церемонии и ответ Нгамбе остались за кадром — но сам эпизод прекрасно иллюстрирует, как легко наблюдатель может оказаться заложником чужого спектакля. Ведь если жрецы получили деньги за «тайное» посещение, то не получили ли они их и за саму постановку? Вопросов здесь куда больше, чем ответов. И, пожалуй, именно эта двусмысленность делает обряд воскрешения по-настоящему мистическим — независимо от того, верим мы в него или нет.

Кстати, тема «рисунков» на теле, возникающих без видимого вмешательства человека, всплывает и в совершенно иных обстоятельствах. Мы уже писали о случае керанографии, когда молния оставила на коже жертвы фотографически чёткое изображение дерева и листьев — рисунок исчез через четыре часа. Природа порой создаёт загадки не менее эффектные, чем ритуалы жрецов.

Нгамбе долго колебался, но всё же поднялся и двинулся вперёд. Переговоры вышли короткими: старый жрец прервал танец, бросил несколько резких фраз, и остальные закивали. Вернувшись, Нгамбе спросил в упор: «Ты действительно доктор?» Я подтвердил, решив не углубляться в разницу между зубным врачом и прочими медицинскими специальностями. Он жестом велел идти за ним.

«Не прикасаться!» — отрезал Нгамбе. Я кивнул и опустился на колени рядом с распростёртым телом. Танец стих, зрители обступили нас, с любопытством наблюдая. На земле лежал молодой парень — здоровый, выше шести футов, с широкой грудью и сильными руками. Я прикрыл его собой, быстро приподнял веки: зрачки не реагировали на свет. Пульса не было, как и признаков сердцебиения.

Вдруг за спиной раздался общий вздох. Я обернулся к Нгамбе — его лицо исказилось от ужаса и злобы. «Он умрёт! — бросил он по-французски. — Ты коснулся его. Он умрёт».

«Он и так мёртв, Нгамбе, — ответил я, поднимаясь. — Это преступление. Я должен сообщить французской полиции».

Нгамбе качал головой, а старый жрец внезапно возобновил свой танец вокруг тела. Я стоял в стороне, не зная, как поступить. Положение было неприятным. Я не боялся открытого насилия — страх перед французской полицией служил защитой, — но действия этих людей оставались непонятными и могли оказаться опасными. В памяти всплыла история о бельгийском полицейском, которого убили, растерзали на сотни кусков и превратили в фетиши за то, что он помешал ритуалу поклонения племенному идолу.

Нас окружила группа примерно из тридцати человек. Они затянули ритмичную песню — что-то среднее между воем и рычанием, — и звук нарастал, становился быстрее и громче. Казалось, его услышит даже мёртвый. И он услышал.

«Мертвец» провёл рукой по груди и попытался повернуться. Крики слились в сплошной вопль, барабаны забили яростнее. Лежавший повернулся, поджал ноги и медленно встал на четвереньки. Его глаза, ещё недавно не реагировавшие на свет, теперь были широко раскрыты и смотрели на нас.

Мне следовало бы проверить пульс, чтобы понять, не действовало ли тут какое-то снадобье. Но Нгамбе, обеспокоенный моим присутствием, поспешил увести меня подальше от круга танцующих. Позже я расспрашивал его: был ли этот человек действительно мёртв? Нгамбе пожал костлявыми плечами и ответил на причудливой смеси кисвахили, португальского, французского и английского. Смысл сводился к тому, что человека убивает дух. Его наслал хранитель фетиша по наущению врага, и дух вошёл в тело, вызвав сначала болезнь, а затем смерть. Но в короткий период после смерти ещё можно вернуть душу, если изгнать злого духа. Моё прикосновение, по словам Нгамбе, едва не испортило всё дело.

Я склоняюсь к тому, что этому парню дали какой-то алкалоид, вызвавший состояние каталепсии или транса, и тело казалось безжизненным. С другой стороны, он мог находиться в глубоком гипнотическом сне. Поразительнее всего было то, что человек, не реагировавший на обычные тесты, вышел из этого состояния без лекарств, без известных стимуляторов и даже без прикосновения человеческих рук.

Позже, рассказывая об этом случае представителю французской администрации, я убедился, что я не единственный белый, присутствовавший на подобной церемонии. Добиться согласия жреца фетиша было несложно — разумеется, за соответствующую плату. Культ вуду официально запрещён, но французская полиция предпочитает не ссориться со жрецами и смотрит на их деятельность сквозь пальцы.

А вред от этой деятельности огромен. С помощью наркотиков или гипноза жрецы полностью порабощают свои жертвы. Под психологическим давлением человек становится безвольным орудием. Сколько скрытых преступлений совершается таким образом — невозможно даже приблизительно представить.