Осенью 1890 года в бенедиктинском монастыре Санта-Аполлония шёл обычный ремонт. В трапезной, на стене напротив витражных окон, рабочие снимали слои посредственных фресок — и вдруг наткнулись на нечто совершенно иное. Под штукатуркой скрывался живописный шедевр, который реставраторы будут расчищать три десятилетия, чтобы в итоге явить миру «Тайную вечерю» Андреа дель Кастаньо — великого мастера эпохи Возрождения, чьё имя ещё при жизни окружали зловещие легенды.

Когда фреску наконец увидели во всей полноте, критик Джованни Карти описал свои впечатления с пугающей двойственностью: «Поистине, в этой «Тайной вечере» есть что-то иррациональное, что-то притягивающее и отталкивающее, что я бы, согласившись с мнением предков, назвал дьявольским. Глядя на краски, на полутона, на ракурсы, начинаешь задумываться о том, что рукой художника водил сам дьявол. Художник почил четыре столетия назад, оставив во фреске бешеную, нечеловеческую энергетику, призыв не к смирению, но к бунту». После такого отзыва в монастырь хлынули толпы любопытных — и аристократы, и простолюдины спешили убедиться, правда ли, что Кастаньо, подобно Паганини, заключил договор с дьяволом, обменяв душу на непревзойдённое мастерство.

Зеркало бездны: первые свидетельства

Задолго до сенсационной находки о странностях «неистового Андреа» знали коллекционеры. Французский писатель Стендаль в начале XIX века видел несколько набросков, хранившихся у римского аристократа Франко Дастро, и оставил потрясённую запись: «Несомненно, данные эскизы — часть блестящего, грандиозного целого. С большой вероятностью — «Вечери». Я был надломлен, когда увидел лицо Христа, набросанное углём. В его лице не было умиротворённости, всепрощения. Оно было воплощением бушующих страстей. Вокруг него апостолы со злыми лицами, как будто их сжигают греховные мысли. Зато у Иуды выражение страдальческое. Представляю, что испытали первые ценители готовой фрески, если, конечно, она была написана».

Фреска, к счастью, уцелела, и сегодня её может увидеть любой желающий. Но большинство работ Кастаньо — в оригиналах, копиях или репродукциях — до сих пор вызывают бурю противоречивых эмоций. Американский психиатр Фрэнк Рубинштейн, пытаясь разгадать природу этого воздействия, пришёл к неожиданному выводу: «Вглядывание в «тёмные» полотна сродни вглядыванию в бездну. Сродни зрительному контакту с непостижимым, накрепко скрытым. Взывающему, в шатком, вывернутом виде, к нынешним и грядущим трагедиям бытия. Отчего так? Полагаю, что причина шизоидного воздействия на зрителей в шизоидной болезни художника, по всем признакам, так же, как Эль Греко, Босх, Сальвадор Дали, жившего в мягких тисках этого жёсткого недуга, с детства формирующего поведение художника, пристрастия и наклонности. Чтобы разгадать кроссворд, предложенный дель Кастаньо, надо знать его биографию, его корни. После чего и то лишь в ничтожной степени начнёшь прозревать, смутно догадываясь, отчего боязно один на один оказываться возле его творений».

Детство с дьявольским глазом

Биография Андреа, сына полунищего дровосека, и впрямь полна мрачных эпизодов. Отец, любивший приложиться к чарке, часто избивал мальчика. Тот спасался в амбаре, где самозабвенно разрисовывал стены сценами из жизни святых — так он пытался угодить набожному родителю. Но однажды отец обнаружил на стене карикатуры на себя, приятелей-прихожан и даже на апельсиновые деревца, у которых вместо листьев красовались змеиные головы. В ярости он сломал сыну руку. А в тот же вечер молния ударила в дом, и тот сгорел дотла. Соседи тут же обвинили во всём Андреа — его «истерический нрав и дурной глаз». Для мальчика не нашлось места даже в амбаре, куда перебрался погорелец-отец. Приютил его дядя по матери, который дал кров и позволил учиться у сельских живописцев. Впрочем, ученик быстро превзошёл учителей, с утра до вечера рисуя на всём, что попадалось под руку.

Певец повешенных и покровительство Медичи

О семнадцатилетнем гении вскоре узнал влиятельный флорентийский дворянин Бернадетто де Медичи. Его первый заказ юному художнику был, мягко говоря, необычным: подробно, не упуская ни единой детали, изобразить на стене гостиной процесс повешения врагов знатной фамилии — тех, кто предал Медичи в битве при Ангиари. Дель Кастаньо справился блестяще. В анналах рода Медичи за 1440 год появилась запись: «Мы разрешили мастеру в качестве натуры использовать трупы казнённых мерзавцев, при казнях присутствуя. На фреске — ужасы, превосходящие адовы. Друзья боятся входить в нашу гостиную. Им чудится, что трупы на штукатурке не нарисованы, а существуют в отрыве и в отдалении от поверхности стены. Какими средствами мастер добился такой иллюзии, нам не ведомо. Мы убедились, что можно разглядывать фреску чуть ли не со всех сторон, лелея чувство присутствия при наказании. Мы посему весьма довольны. Пусть даже Андреа помог дьявол».

После этого Ватикан ненавязчиво намекнул всесильному Медичи, что его домашнему художнику, за которым закрепилось прозвище «Андреа — Певец повешенных», лучше покинуть Флоренцию. Получив от покровителя сотню золотых монет, дель Кастаньо отправился в Венецию — город художников, музыкантов и учёных. Там от заказов у «мастера скандалов», якобы рисующего кровью убиенных младенцев, не было отбоя. Первые же полотна поражали сверхъестественным эффектом: люди и предметы на них казались одушевлёнными, их хотелось потрогать, чтобы убедиться в иллюзорности.

Ночные чудеса в монастыре

Церковь, желавшая, чтобы Андреа «сделал неживое как бы живым», заказала ему около десятка фресок — «Распятие», «Положение во гроб», «Пьета», «Воскресение». Начал он с первой «Тайной вечери», для чего перебрался в монастырь Санта-Аполлония. Работал по ночам, а днём, когда трапезной пользовались монахи, закрывал начатую фреску плотным занавесом. Монастырская летопись сохранила леденящие душу подробности: «Многие монахи, обеспокоенные стонами и бормотаниями, проникнув в трапезную, неоднократно замечали, что наброски меняют всякие краски на кровавый цвет. Когда мальчик-служка нечаянно задел лестницу, то Андреа, стоящий на ней под потолком, не упал даже, а, приобретя свойства пуха, безболезненно опустился рядом. После установки лестницы он по лени не захотел подниматься ступенями и взлетел к потолку. Когда приступил к росписи, масляные плошки, доселе тусклые, дали ярчайший невиданный свет. По окончании работы Иуда казался вечно живым, Христос невоскресимым, с выжженной душой. Созерцать сие — грех, быть рядом — удвоенный грех».

Художника попросили удалиться. Денег у него не было, но дурная слава вновь сыграла ему на руку. Семейство Мангаути заказало домашнюю фреску «Распятие» — такую, «чтобы казалась даже живее, чем отвергнутая монастырём». Дель Кастаньо, по свидетельствам, работал как одержимый: за шесть бессонных дней он выполнил заказ. Средневековый биограф пишет: «Почтенные люди остереглись показывать выдающуюся ложь. Да и как? Живое всё. Разве не движется, но дышит. Распятого Христа, видно по всему, побивают конвульсии с кровавым потом. Богородица