Осенью 1890 года в трапезной бенедиктинского монастыря Санта-Аполлония во Флоренции затеяли ремонт. Со стены напротив витражных окон снимали слой за слоем посредственную роспись — и внезапно наткнулись на нечто такое, от чего у видавших виды реставраторов перехватило дыхание. Под штукатуркой скрывался подлинный шедевр: «Тайная вечеря» кисти Андреа дель Кастаньо, мастера, чьё имя к тому времени обросло легендами мрачнее, чем у любого другого живописца Возрождения.

Расчистка фрески растянулась на три десятилетия. Когда же работа была завершена, итальянский критик Джованни Карти обронил фразу, которую и сегодня цитируют искусствоведы: «Поистине, в этой „Тайной вечере“ есть что-то иррациональное, что-то притягивающее и отталкивающее, что я бы, согласившись с мнением предков, назвал дьявольским. Глядя на краски, на полутона, на ракурсы, начинаешь задумываться о том, что рукой художника водил сам дьявол. Художник почил четыре столетия назад, оставив во фреске бешеную, нечеловеческую энергетику, призыв не к смирению, но к бунту».

Слова критика подстегнули любопытство. В монастырь потянулись и аристократы, и простые горожане — каждому хотелось убедиться, правда ли Кастаньо был «зеркальным отражением Паганини», человеком, якобы заключившим договор с дьяволом ради непревзойдённого мастерства. Слухи эти возникли не на пустом месте: уже при жизни художника его работы вызывали у зрителей смесь восторга и ужаса, а современные исследователи, вроде американского психиатра Фрэнка Рубинштейна, и вовсе предполагают, что причина «шизоидного воздействия» полотен — в особенностях психики самого мастера. Рубинштейн ставит Кастаньо в один ряд с Эль Греко, Босхом и Дали, утверждая, что все они жили «в мягких тисках» расстройства, с детства формировавшего их видение мира.

Ранние годы: карикатуры, молния и сломанная рука

Биография Андреа дель Кастаньо и впрямь напоминает готический роман. Он родился в семье полунищего дровосека, который, приложившись к чарке, частенько избивал сына. Мальчик с малых лет самозабвенно разрисовывал стены амбара — сначала, чтобы угодить набожному отцу, исключительно сценами подвигов местных святых в окружении домашних животных и растений. Но однажды отец обнаружил на стене карикатуры на себя, на приятелей-прихожан и даже на апельсиновые деревца, у которых вместо листьев красовались змеиные головы. В ярости он сломал мальчишке руку.

В тот же вечер в родительский дом ударила молния, и он сгорел дотла. Соседи тут же обвинили во всём Андреа — его «истерический нрав и дурной глаз». Для сына в амбаре, куда перебрался погорелец-отец, места не нашлось. К счастью, талантливого мальчика приютил дядюшка по матери, который дал ему кров и позволил учиться у сельских живописцев. Правда, обучение быстро превратилось в обратный процесс: ученик принялся учить учителей, с утра до вечера рисуя на всём, что попадалось под руку. И рисовал он так, что слухи о его даре вскоре достигли Флоренции.

«Певец повешенных» и заказ Медичи

Влиятельнейший флорентийский дворянин Бернадетто де Медичи прознал о семнадцатилетнем гении и сделал ему заказ — странный даже по меркам жестокого XV века. Он велел юноше подробно, не упуская ни единой детали, изобразить на стене в гостиной своей виллы процесс повешения врагов знатной фамилии, предавших Медичи в битве при Ангиари.

Дель Кастаньо справился блестяще. В анналах рода Медичи за 1440 год появилась запись, от которой веет мрачным восхищением: «Мы разрешили мастеру в качестве натуры использовать трупы казнённых мерзавцев, при казнях присутствуя. На фреске — ужасы, превосходящие адовы. Друзья боятся входить в нашу гостиную. Им чудится, что трупы на штукатурке не нарисованы, а существуют в отрыве и в отдалении от поверхности стены. Какими средствами мастер добился такой иллюзии, нам не ведомо. Мы убедились, что можно разглядывать фреску чуть ли не со всех сторон, лелея чувство присутствия при наказании. Мы посему весьма довольны. Пусть даже Андреа помог дьявол».

За художником закрепилось прозвище «Андреа — Певец повешенных». Ватикан ненавязчиво намекнул всесильному Медичи, что его домашнему живописцу лучше покинуть Флоренцию. Получив от покровителя сотню золотых монет, дель Кастаньо отправился в Венецию — город художников, музыкантов и учёных, где его дурная слава, как ни странно, сыграла ему на руку.

Венецианский период: краски, похожие на кровь

В Венеции от заказов у «мастера скандалов», якобы рисующего вместо красок кровью убиенных младенцев, отбоя не было. Первые же полотна, представленные заказчикам, действовали на зрителей сверхъестественно: люди и предметы на них казались одушевлёнными, их хотелось потрогать руками, чтобы убедиться, что это иллюзия.

Церковь, пожелав, чтобы Андреа «сделал неживое как бы живым», заказала ему с десяток фресок — «Распятие», «Положение во гроб», «Пьета», «Воскресение». Именно тогда он и начал работу над первым вариантом «Тайной вечери», перебравшись в монастырь Санта-Аполлония. Трудился он по ночам, а днём, когда трапезной пользовались монахи, закрывал начатую фреску плотным занавесом.

По ночам, если верить монастырской летописи, творилось «всякое богомерзкое». Монахи, обеспокоенные стонами и бормотаниями, проникали в трапезную и неоднократно замечали, что наброски меняют краски на кровавый цвет. Служка, нечаянно задевший лестницу, на которой стоял художник, рассказывал, что Андреа не упал, а, «приобретя свойства пуха», безболезненно опустился рядом. А после, по лени не желая подниматься по ступеням, просто взлетел к потолку. Масляные плошки, прежде тусклые, во время работы вдруг засияли невиданным ярким светом.

Когда фреска была закончена, летописец записал: «Иуда казался вечно живым, Христос невоскресимым, с выжженной душой. Созерцать сие — грех, быть рядом — удвоенный грех». Художника попросили из монастыря. Денег у него не было, но дурная слава вновь сработала в его пользу.

«Распятие», которое начало мироточить

Семейство Мангаути заказало дель Кастаньо домашнюю фреску «Распятие» — такую, «чтобы казалась даже живее, чем отвергнутая монастырём». Художник, по словам средневекового биографа, работал как одержимый: за шесть бессонных дней он выполнил заказ. «Почтенные люди остереглись показывать выдающуюся ложь. Да и как? Живое всё. Разве не движется, но дышит. Распятого Христа, видно по всему, побивают конвульсии с кровавым потом. Богородица, изображённая рыдающей, вскоре начала источать мир».

Закрасить фреску, увидев этот святой знак, не решились. Её завесили гобеленом. Но и гобелен, намокнув от мира, засветился в сумерках фосфором вытканных на нём морских рыб. Мистика, сопровождавшая работы Кастаньо, лишь укрепляла веру в его сделку с потусторонними силами.

Проклятие или совпадение?

Последней каплей, переполнившей чашу обвинений, стал навет в том, что, одолеваемый приступами лунатизма, художник поджигает дома заказчиков. Действительно, от прямых попаданий молний сгорели две виллы, где часто гостил Андреа. Спасаясь от обвинений, он вернулся во Флоренцию, где и прожил до 1457 года, выполняя неплохо оплачиваемые заказы. В год «чёрной европейской чумы» он стал её жертвой.

Ирония судьбы: если при жизни его, как пособника дьявола, сторонились, то после смерти объявили чуть ли не чудотворцем. За его фресками заметили странное свойство: даже при повышенной влажности они никогда не отсыревают, и пожары им не причиняли вреда. Быть может, дело в уникальной технике, а может — в той самой «нечеловеческой энергетике», о которой говорил критик Карти.

Взгляд сквозь века

Французский писатель Стендаль, которому в начале XIX века римский аристократ и коллекционер Франко Дастро показал несколько набросков «неистового Андреа», оставил свидетельство, поразительно созвучное впечатлениям монахов XV столетия: «Несомненно, данные эскизы — часть блестящего, грандиозного целого. С большой вероятностью — „Вечери“. Я был надломлен, когда увидел лицо Христа, набросанное углём. В его лице не было умиротворённости, всепрощения. Оно было воплощением бушующих страстей. Вокруг него апостолы со злыми лицами, как будто их сжигают греховные мысли. Зато у Иуды выражение страдальческое. Представляю, что испытали первые ценители готовой фрески, если, конечно, она была написана».

Современники, к счастью, имеют возможность созерцать «Тайную вечерю» во всём её пугающем великолепии. Большинство работ мастера дошло до наших дней — в оригиналах, копиях, репродукциях. И каждая из них по-прежнему вызывает бури противоречивых эмоций. Психиатр Рубинштейн, пытаясь разгадать кроссворд, предложенный дель Кастаньо, призывает изучать его биографию, его корни — и тогда, возможно, мы начнём хотя бы смутно догадываться, отчего боязно один на один оказываться возле его творений.

Был ли художник безумцем? Если даже так, для нас гораздо важнее его гениальное наследие. Вглядывание в «тёмные» полотна Кастаньо и впрямь сродни вглядыванию в бездну — ту самую, что веками притягивает и отталкивает, заставляя задаваться вопросом: кто на самом деле водил рукой мастера?

Кстати, тема мрачных тайн, скрытых в произведениях искусства, не раз всплывала в истории. Например, замок-восьмиугольник: алхимия, астрономия или культ? — ещё один случай, когда за внешней красотой, возможно, прячется нечто куда более зловещее.