Смертельный треугольник при дворе Петра

В ноябре 1724 года Петербург замер в тревожном ожидании. Император Пётр I, ещё недавно короновавший жену Екатерину, внезапно арестовал её камергера — красавца Виллима Монса. Слухи поползли мгновенно: измена, заговор, а может, и нечто худшее. Ведь сам Аристотель предупреждал: «Привычка находить во всём только смешную сторону есть самый верный признак мелкой души». Но здесь было не до смеха — на кону стояли жизни, судьба престола и тайна, которую царь унёс с собой в могилу.

Виллим Монс появился при дворе не случайно. Родившись в 1688 году в семье золотых дел мастера из московской Немецкой слободы, он приходился братом Анне Монс — первой возлюбленной молодого Петра. В двадцать лет Виллим вступил в армию, сражался под Лесной и Полтавой, где его заметил сам государь. Ловкий, смышлёный, умеющий нравиться — Пётр взял его в адъютанты. А в 1716 году другая сестра, Матрёна Балк, статс-дама царицы, помогла брату стать камер-юнкером двора Екатерины Алексеевны. Скоро Монс уже управлял вотчинной канцелярией государыни. Ему не было и тридцати, царица — всего на четыре года старше. Пётр же, вечно в разъездах, погружённый в дела и всё чаще болеющий, оставлял жену скучать. И случилось то, что, по мнению многих, должно было случиться.

Сын мастера быстро превратился в «сильную персону». К нему шли с просьбами князья Долгорукие, Голицыны, Черкасские, Гагарины, граф Головкин, баронесса Шафирова, Артемий Волынский и десятки других. Все знали: царь любит свою Катеньку и редко ей отказывает, а Катенька всегда готова пойти навстречу Виллиму Ивановичу. Даже всесильный Александр Меншиков, чьё безудержное воровство уже утомило Петра, не раз обращался к Монсу, дарил породистых лошадей и кареты. После казни сибирского губернатора князя Гагарина за лихоимство над Меншиковым сгустились тучи, но заступничество фаворита помогло. Царь лишь предупредил жену: «Если, Катенька, он не исправится, то быть ему без головы. Я для тебя на первый раз прощаю». Взятки текли рекой, самые запутанные дела решались быстро — Монс стал теневым центром власти.

В конце 1723 года, после двенадцати лет супружества, Пётр решил короновать Екатерину. Торжество прошло 7 мая 1724 года в Успенском соборе Московского Кремля. Императрица сияла, а Монс в те дни получил звание камергера. Казалось, удача будет вечной. Но, как это часто бывает, о связи знали все, кроме мужа. И беда уже стояла на пороге.

У Монса был доверенный человек — Егор Столетов, личный секретарь, разбиравший переписку между государыней и патроном. Столетов ведал хозяйственными делами, сам брал взятки за ускорение просьб и любил прихвастнуть близостью к сильным мира сего. Родные Монса не раз убеждали его отстранить болтливого помощника, но Виллим лишь отмахивался: «Виселиц у нас много! Если Егор какую пакость сделает, то не миновать ему виселицы». Вторым доверенным лицом был Иван Балакирев — бывший стряпчий, а потом солдат гвардии, известный нам как знаменитый шут при Анне Иоанновне. Именно Балакирев однажды проболтался приятелю, обойного дела ученику Ивану Суворову, что носит опасные письма от царицы из Преображенского к Монсу в село Покровское. И если что, ему первому не сносить головы.

Суворов и раньше догадывался о содержании писем, а в ночь на 27 апреля рассказал другому знакомцу, Михею Ершову, что одно послание было «сильненькое» — настолько, что и говорить страшно. В нём якобы содержался рецепт питья из трав для «хозяина». Не отрава ли? Ершов, опасаясь за собственную жизнь, решил подать извет. Но шли коронационные торжества, и донос передали только в конце мая — да, видно, не в те руки. Царь о нём не узнал, зато Екатерина дозналась, и с ней 26 мая случился удар. Когда она оправилась, успокоенный Пётр в середине июня уехал в Петербург. Извет, казалось, канул в небытие.

Письмо на Невской першпективе

5 ноября 1724 года всё изменилось. Дворцовый лакей Ширяев шёл по Невской першпективе, когда неизвестный сунул ему в руки письмо, якобы взятое с почты. Внутри оказался пакет на имя царя. Хотя служителям строжайше запрещалось принимать челобитные для государя, Ширяев, поколебавшись, отнёс его кабинет-секретарю Макарову. В пакете лежал майский донос Ершова и, видимо, то самое «сильненькое» письмо. Пётр немедленно приказал доставить Ивана Суворова в Тайную канцелярию. Вскоре арестовали Столетова и Балакирева, отправив в Петропавловскую крепость. Начались допросы «с пристрастием».

8 ноября император ужинал у Екатерины. Монс был в ударе и, по словам саксонского посла Лефорта, «долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости». Вернувшись домой, он готовился ко сну, когда без стука вошёл начальник Тайной канцелярии Андрей Ушаков — тот самый «инквизитор», как его называли даже в официальных бумагах. Шпагу отобрали, бумаги опечатали, а самого Монса отвезли в дом Ушакова. На следующий день, 9 ноября, в кабинете царя уже лежали изъятые документы. Когда привели арестованного, он не выдержал полного ярости и презрения взгляда Петра и рухнул в обморок. Царь велел убрать несчастного и углубился в бумаги. Там нашлось множество прошений о «помощи», но любовных записок Екатерины не было. Впрочем, императрица вообще не умела писать — свои послания она диктовала сестре Монса, Матрёне Балк.

Разбитое завещание и судьба династии

Весть об аресте разнеслась мгновенно, но говорили шёпотом. Даже денщики и фрейлины были перепуганы. Царица заперлась во внутренних покоях. Пётр же, вероятно, в тот день уничтожил завещание, по которому престол в случае его смерти переходил к Екатерине. Затем, словно спохватившись, что дочери до сих пор не пристроены, он приказал Андрею Остерману ехать к герцогу Голштинскому и объявить о согласии на брак — правда, не уточнив, с какой именно из царевен. Карл-Фридрих, герцог Голштейн-Готторпский, жил в России уже четвёртый год. Невзрачный, маленького роста, слабого телосложения, он претендовал на шведский престол и герцогство Шлезвиг, но пока владел лишь городом Киль. Пётр годами обнадёживал его, поил вином без меры, но ничего не решал. И вот желанный час настал — правда, в самый разгар семейной драмы.

10 ноября царь сам допрашивал Монса. Сохранившиеся записи касаются только взяток, но молва утверждала, что, вернувшись, Пётр едва не зарезал жену. Историк М.И. Семевский считал этот слух маловероятным: по его мнению, Екатерине и на этот раз удалось обуздать бешеный нрав мужа. Однако трещина в отношениях стала непреодолимой. Пётр даже собирался судить жену за измену, но князь А.И. Репнин и другие вельможи отговорили его: судьба династии могла оказаться под угрозой. В итоге суд, следуя царской воле, обвинил Монса только во взяточничестве и приговорил к смерти. Матрёну Балк велели бить кнутом и сослать в Тобольск, Столетова — бить кнутом и отправить на каторгу на десять лет, Балакирева — бить батогами и дать три года каторги.

Ранним утром 16 ноября на Троицкой площади в Петербурге голова Виллима Монса скатилась с плеч. Её выставили на шесте, и долго ещё она пугала жителей столицы. Казнь бывшего фаворита стала финалом не только любовной интриги, но и целой эпохи. Через два месяца, 28 января 1725 года, Пётр умер. Гвардия, вопреки его воле, провозгласила Екатерину самодержавной императрицей. Новая правительница немедленно вернула свободу всем осуждённым по делу Монса, а в своей спальне хранила его табакерку, трубку и лорнет. Процарствовала она недолго — всего два с лишним года — и скончалась в мае 1727-го. Но успела выдать старшую дочь Анну за герцога Голштинского. И в результате этого, по сути случайного брака, династия Романовых не угасла.

История эта — не просто дворцовый скандал. Она напоминает, как хрупки бывают союзы, построенные на тайнах, и как один болтливый секретарь может обрушить судьбы империи. Что происходит, когда в призрака стреляют из револьвера — мы уже писали о том, как материализуются страхи, но здесь всё было слишком реально: не призрак, а живой человек пал жертвой собственной близости к трону. И кто знает, что на самом деле скрывалось в том «сильненьком» письме, которое так и не было оглашено.