Антуан де Сент-Экзюпери как-то заметил: «У человеческой жизни нет цены, но мы всегда поступаем так...» — и эта горькая мысль обретает плоть в истории эпидемий, где страх и хаос порой перевешивают разум. Само слово «эпидемия» ввёл в обиход ещё Гиппократ, описывая общество, охваченное единым недугом. Самой опустошительной из таких напастей стала чума — «чёрная смерть», выкосившая треть Европы. В 1770 году она добралась и до России, но здесь её встретили не с опущенными руками. Борьба с заразой была возведена в ранг государственной политики: Сенат и Императорский совет лично курировали вопрос, а в XVIII веке в стране впервые выстроили систему карантинной службы под началом Медицинской коллегии. На границах с неблагополучными государствами вырастали заставы, где всех въезжающих задерживали на срок до полутора месяцев. Одежду и вещи окуривали дымом полыни и можжевельника, металл промывали уксусным раствором — и это в державе, которую многие на Западе считали отсталой и варварской. Пётр I, опережая время, ввёл обязательные карантины в морских портах, а Екатерина II распорядилась расставить форпосты не только на рубежах, но и на дорогах, ведущих в города. Каждый такой пост располагал как минимум врачом и двумя фельдшерами, а в критических случаях усиливался военными гарнизонами. Действовал строгий устав карантинной службы — и профилактика работала: чума проникала в Россию редко и почти не уходила вглубь территории.

Брешь в обороне: русско-турецкая война

Всё изменила война. Эпидемия, вспыхнувшая на южных фронтах, к концу лета 1770 года докатилась до Брянска, а оттуда — до Москвы. Первый удар принял военный госпиталь: из 27 заражённых 22 погибли. И здесь судьба свела город с человеком, чьё имя редко вспоминают в учебниках, — Афанасием Филимоновичем Шафонским. Выдающийся украинский учёный, экономист, этнограф и медик, он занимал пост старшего доктора Московского генерального госпиталя и первым распознал истинный характер болезни. Шафонский действовал решительно: на территории госпиталя выросли бараки для больных, вещи круглосуточно окуривали дымом, выставили усиленную вооружённую охрану. Он сделал всё, чтобы запереть заразу в стенах своего учреждения, и лично доложил властям о надвигающейся катастрофе. Но московские чиновники отмахнулись: Шафонского обвинили в некомпетентности и паникёрстве. Расплата не заставила себя ждать. Вскоре новый очаг вспыхнул на суконной фабрике в Большом суконном дворе. Чиновники попытались замять дело: карантин не объявили, умерших тайно хоронили по ночам. Перепуганные рабочие разбежались, разнося заразу по городу. Чума вошла в Москву.

Жизнь замерла. Мусор не вывозился, продукты и лекарства стали дефицитом. Охваченные ужасом горожане жгли костры и били во все колокола, веря, что набат отгоняет болезнь. Сохранившиеся документы свидетельствуют: ежедневно Москва теряла до тысячи человек. Мёртвые оставались лежать на улицах — убирать их было некому. Позже к очистке города привлекли заключённых. Каторжники на специальных телегах собирали покойников, формируя целые обозы, заметные издали по облакам чёрного дыма и наводившие ужас на выживших. А потом город покинули те, кто должен был его защищать.

Бегство власти и искра бунта

Московский губернатор граф Пётр Семёнович Салтыков, отчаявшись совладать с эпидемией, сбежал в родовое имение Марфино. Его примеру последовали другие вельможи. Народ остался один на один со смертью и мародёрами, доводившими людей до отчаяния. В этот вакуум власти хлынул слух: у Варварских ворот объявилась чудотворная икона Боголюбской Божией Матери, спасающая от напасти. Толпа бросилась к образу, лобзая его, — а это, вопреки всем карантинным правилам, лишь ускоряло распространение инфекции. Архиепископ Амвросий, понимая опасность, приказал спрятать икону в церкви. Решение обернулось катастрофой. Тёмный, доведённый до крайности люд воспринял это как святотатство. Ударили в набат, горожане вооружились кольями, топорами, булыжниками. Кто-то пустил слух, что Амвросий украл животворящую икону. Толпа двинулась к Кремлю, требуя выдачи архиепископа, но тот успел укрыться в Донском монастыре. Тогда ярость выплеснулась на всё подряд: громили дворцы богачей, крушили чумные бараки при больницах и госпиталях — их считали виновниками эпидемии (кстати, легенды о подобных заброшенных местах живы до сих пор, и мы уже писали о легендах и слухах о заброшенной больнице в Ховрино легенды о подобных заброшенных местах живы до сих пор, и мы уже писали о легендах и слухах о заброшенной больнице в Ховрино).

В одной из больниц в руки мятежников попал знаменитый российский доктор и эпидемиолог Данило Самойлович (1744–1805), лечивший больных в Даниловском монастыре. Позже он вспоминал: «Я первый попал в руки бунтовщиков, стоявших у Даниловского монастыря. Они схватили меня, избили... Я чудом спасся от неблагодарных, искавших моей погибели». Архиепископу Амвросию повезло меньше: толпа разыскала его и растерзала. Весть о гибели священнослужителя достигла Екатерины II, и царица приняла жёсткие меры.

Орлов наводит порядок

В Москву отправился бывший фаворит императрицы Григорий Орлов, наделённый чрезвычайными полномочиями. Он въехал в город не один: с ним следовали консилиум виднейших столичных врачей и четыре полка гвардейцев, готовых выполнить любой приказ. Штаб-квартира чрезвычайной комиссии разместилась в доме военного чиновника Е.Д. Еронкина, который в трудный час не покинул Москву. Орлов подошёл к делу системно. Город поделили на участки, за каждым закрепили врача. Наладили снабжение лекарствами, увеличили штат медиков. Дома с очагами заболевания немедленно заколачивали, не позволяя выносить вещи. Построили и обустроили десятки бараков для больных, ввели новые карантины. Улучшилось питание и для пациентов, и для простых горожан, начались выплаты вспомоществования. Мародёрство искоренили в считанные недели, карая виновных публичной смертной казнью. Граф Орлов блестяще выполнил задачу, поставленную царицей, и вскоре эпидемия остановилась. В честь победы Екатерина II распорядилась выпустить медаль, на которой выгравировали: «Россия таковых сынов в себе имеет. За избавление Москвы от язвы в 1771 г.».