В двух километрах от Батурина, на берегу тихого Сейма, когда-то стояла усадьба, где решалась судьба гетманской Украины — и где разыгралась любовная драма, спутавшая карты политикам, поэтам и самой истории. Осенью 1704 года шестидесятипятилетний Иван Мазепа, всесильный гетман Левобережья, прислал сватов к своему соседу и извечному сопернику Василию Кочубею. Он просил руки его младшей дочери — шестнадцатилетней Мотри. И она ответила согласием. Родители онемели: брак между крёстным отцом и крестницей церковь запрещала, но, похоже, не каноны были истинной причиной отказа. Мать Мотри, Любовь Фёдоровна, женщина властная и истеричная, годами требовала от мужа свергнуть «чужака» Мазепу, сама мечтая стать гетманшей. Перспектива увидеть в этой роли собственную дочь стала для неё невыносимым ударом.

Два соседа, одна ненависть

Батурин конца XVII века — столица Левобережной Украины, резиденция гетманов. Последним хозяином старого города был Иван Мазепа, занимавший свой пост два десятилетия. Его трёхэтажный каменный дворец в стиле барокко, с обширной библиотекой и коллекцией западноевропейской живописи, высился в центре усадьбы. За садом и парком с дубовой аллеей начинались владения Василия Кочубея — генерального писаря, а затем и генерального судьи, второго человека в Гетманщине. Оба слыли богатейшими людьми края, и внешне их отношения выглядели приязненными: старшая дочь Кочубея Ганна вышла за племянника Мазепы, сам гетман стал крёстным отцом Мотри, соседи ходили друг к другу на именины и вместе отмечали праздники.

Но Мазепа, искушённый и проницательный, знал: Кочубей ненавидит его всей душой. До 1687 года Левобережьем правил гетман Иван Самойлович — пока на него не пришёл донос, старательно состряпанный Кочубеем. Генеральный писарь рассчитывал, что булаву предложат ему, родовитой шляхте. Однако московский князь Василий Голицын выдвинул Мазепу, и старшина проголосовала за «чужака» с правого берега. Кочубей кипел, но надеялся, что выскочка запутается и уйдёт с позором. Время шло, а Мазепа лишь богател и укреплял власть. Возможно, Кочубей и смирился бы, если бы не жена — Любовь Фёдоровна неустанно требовала действовать решительнее. И тут — сватовство.

«Старая, ношенная птица»

Как юная девушка могла ответить взаимностью мужчине столь почтенного возраста? Французский посол Жан Балюз, встречавшийся с гетманом в те годы, описывал его так: «Взгляд суровый, глаза блестящие, руки тонкие и белые, как у женщины, хотя тело его сильней, чем тело немецкого рейтара, и он прекрасный наездник». Мазепа ощущал себя триумфатором, и успех молодил его облик. Он умел нравиться женщинам, был галантен, обладал поэтическим даром и к тому же недавно овдовел. Регулярно бывая в доме Кочубея, гетман нашёл тропинку к сердцу Мотри, чья красота в ту пору расцвела. Начало романа ускользнуло от родителей: влюблённые обменивались письмами через дупло могучего дуба на границе участков. Заручившись согласием девушки, Мазепа отправил сватов — и получил категорический отказ. Формальной причиной назвали церковный запрет на брак между кумовьями, но, скорее всего, дело было в ревности Любови Фёдоровны. Мотрю заперли, однако она сбежала к возлюбленному.

Во дворце гетмана она провела недолгое время. Большинство историков сходятся: физической близости между ними не было. Мазепа, называвший себя «старой, ношенной птицей», понимал, что, поддавшись страсти, погубит и девушку, и карьеру. Он ласково уговаривал Мотрю вернуться, целовал её «беленькие ручки» и повторял: «Если жив буду, то тебя не забуду». Наконец, она уступила. На прощание гетман подарил ей бриллиантовый перстень, а до родительского порога девушку сопровождал начальник стрельцов Григорий Анненков. На крики разбушевавшегося Кочубея полковник хладнокровно заметил: «Не только твою дочь может гетман у тебя взять, но и жену твою отнять у тебя может». Страсти постепенно улеглись. Мотря не лишилась рассудка — напротив, успокоилась и позже вышла замуж за генерального судью Василия Чуйкевича, выдвиженца Мазепы. Гетман формально помирился с Кочубеями и снова стал бывать в их доме. Ничто не предвещало трагической развязки.

Донос, пытки и плаха

В феврале 1708 года Кочубей, подгоняемый женой, отправил царю Петру донос: Мазепа-де сговаривается с польским и шведским королями. Его сообщник, бывший полтавский полковник Иван Искра, тоже затаивший обиду на гетмана, послал аналогичное извещение с другим гонцом. Но заговорщики перестарались: пытаясь свалить Мазепу наверняка, они сгустили краски, опираясь на слухи. Кочубей писал, что гетман намерен заманить царя в Батурин и убить или пленить для передачи шведам, — и не привёл доказательств. Пётр не поверил наветам на «верного слугу». Он распорядился схватить доносчиков и пытать, а Мазепе лично сообщил имена Кочубея и Искры. В конце апреля обоих арестовали в Смоленске и секли кнутом. Под пыткой Кочубей признался, что оговорил гетмана по злобе, мстя за дочь. Узников отправили к Мазепе, стоявшему с войском в Белой Церкви. Там 68-летнего старика пытали снова. Сломленный, он указал тайник, куда перед отправкой доноса спрятал самое ценное из имущества. Богатства перешли в сокровищницу гетмана.

Кочубея и Искру казнили 26 июля 1708 года близ села Борщаговка. Это была единственная публичная казнь за все годы гетманства Мазепы. Прежде он неизменно миловал доносчиков. Возникает вопрос: не должна ли была эта расправа замести следы, ведущие к тайнику жертвы? Классическая версия, увековеченная Пушкиным в «Полтаве» и Чайковским в опере «Мазепа», рисует иную картину: генеральный писарь Филипп Орлик пытает Кочубея калёным железом, выведывая о сокровищах, а затем гетман приказывает обезглавить правдоискателей. Мать Мотри пробирается во дворец, но поздно — плаха уже обагрилась кровью, и потрясённая Мария (так классики переименовали Мотрю) лишается рассудка. В действительности же высокообразованный и тактичный Орлик вряд ли подходил на роль садиста — классики его обидели напрасно.

Горе проигравшему

Не прошло и трёх месяцев после казни, как Мазепа с частью старшины и запорожцев перебежал в лагерь шведского короля Карла XII. Пётр, узнав о предательстве, был потрясён, но быстро принял меры. Он разослал манифест об измене «иуды Мазепы», обещая амнистию всем, кто вернётся. В Глухове состоялась символическая казнь: с чучела гетмана сорвали орден Андрея Первозванного, палач изодрал родовой герб, сломал саблю и вздёрнул куклу на виселицу. Новым гетманом избрали Ивана Скоропадского, имущество Мазепы конфисковали, а позже провозгласили церковную анафему. После Полтавской битвы надежды гетмана на шведское покровительство рассеялись. Вместе с Карлом XII он бежал в турецкие Бендеры, где Секир-паша предоставил им убежище. Там Мазепа слёг и 21 августа 1709 года скончался. Есть предположение, что он принял яд, опасаясь выдачи Петру. Похоронили его в предместье Варница, но в марте следующего года состоялась повторная, более пышная церемония в Яссах.

Судьба Матрёны Кочубей

После побега Мазепы Кочубей и Искра были полностью реабилитированы, их имущество вернули семьям. Но Мотрю царская милость обошла стороной: её муж Чуйкевич остался сторонником гетмана и подвергся репрессиям. Вместе с женой его сослали в Сибирь. О дальнейшей судьбе Матрёны Кочубей существуют разные версии. По одной, вернувшись из ссылки, она стала игуменьей Нежинского женского монастыря и умерла в 1736 году. По другим данным, последние годы провела в Пушкарёвском Вознесенском монастыре близ Полтавы. В апреле 2009 года у стен Вознесенской церкви обустроили символическую могилу. Так реальная история оказалась куда сложнее и трагичнее, чем романтический миф: Мотря не сошла с ума, но её жизнь была сломана политическими бурями, в эпицентре которых она оказалась по воле любви.

История Мотри и Мазепы, конечно, не единственный случай, когда любовная линия переплетается с большой политикой и оставляет после себя загадки. Мы уже писали о том, как личные драмы порой оказываются в центре необъяснимых событий — например, в материале о шрамах, имплантатах и базе в Нью-Мексико, где рассказывается о похищениях людей и их странных последствиях. Но здесь, в батуринской усадьбе, всё решалось не инопланетными технологиями, а человеческими страстями — и от этого история не становится менее захватывающей.