Стена в 120 лет: почему деньги и ИИ её не пробьют

Нобелевский лауреат по химии Венки Рамакришнан, раскрывший миру устройство рибосом — клеточных фабрик белка, — выступил с отрезвляющим заявлением. В разговоре на подкасте In Good Company с Николаем Тангеном бывший президент Королевского общества и автор книги «Почему мы умираем» разнёс ажиотаж вокруг продления жизни до бесконечности. По его словам, максимальная продолжительность жизни человека упёрлась в отметку 120 лет, и ни миллиарды техномагнатов, ни искусственный интеллект этот потолок не поднимут.

Рамакришнан с особым скепсисом отзывается об убеждённости Кремниевой долины, будто биология — всего лишь программа, которую можно отладить. «Мир аналоговый, и многие технари просто не хотят признавать эту простую истину», — заметил он. Пропасть между многообещающими опытами на мышах и безопасной терапией для людей остаётся огромной, а сама гонка за бессмертием, по мнению учёного, рискует превратиться в фантазию, оплаченную миллиардерами.

Потолок, который не сдвинулся за пять веков

Факт, не желающий поддаваться ни деньгам, ни прогрессу: максимальная длительность человеческой жизни почти не изменилась за столетия. Средняя продолжительность жизни за последние 150 лет удвоилась, но этот скачок почти целиком обеспечен снижением ранней смертности — меньше младенцев умирает при родах, меньше молодых людей гибнет от инфекций. Верхняя же планка осталась на месте. Лишь один человек за всю историю достоверно перешагнул рубеж в 120 лет.

«Даже в XVI веке Микеланджело дожил примерно до 90 лет», — напомнил Рамакришнан. Если художник эпохи Возрождения смог достичь такого возраста без антибиотиков и современной санитарии, значит, генетический предел долголетия был заметен уже пять столетий назад.

Причина этой стены в том, что старение — не одна поломка, а каскад. В его основе, как утверждает учёный, лежат повреждения ДНК. Они настолько вездесущи, что даже распад молекул воды внутри клеток способен разрывать генетический материал. У организма есть системы починки, но они несовершенны. С годами ущерб накапливается. Клетки реагируют на это переходом в состояние сенесценции: перестают делиться и начинают выделять воспалительные соединения. В молодости такой механизм — блестящая противораковая стратегия, уничтожающая повреждённые клетки до мутации. В старости же сенесцентные клетки перегружают систему очистки, вызывая хроническое воспаление и дисфункцию тканей.

Схема проста и безжалостна: повреждения ДНК от нормального метаболизма ведут к клеточному старению, то запускает воспалительные сигналы, а те — к отказу органов. Параллельно страдают митохондрии и истощаются стволовые клетки. Вмешательства, способные разорвать эту цепочку, совсем не так просты, как кажется на первый взгляд.

Сжать болезнь, а не растянуть старость

Настоящая цель, по мнению Рамакришнана, — не пробить 120-летний потолок, а сжать период болезней, увеличив годы здоровой жизни в пределах естественного лимита. Он процитировал фразу Рика Клауснера, главного научного сотрудника биотех-стартапа Altos Labs с бюджетом в 3 миллиарда долларов, который поддерживают Джефф Безос и Юрий Мильнер: «Цель в том, чтобы каждый жил долго и умер молодым». Сам Рамакришнан считает это высказывание парадоксальным — оно подразумевает идеальное здоровье вплоть до внезапной смерти, что биологически маловероятно, — но сама идея ему близка. Именно она, полагает учёный, и достижима в реальности.

Кстати, мы уже писали о тревожной тенденции: разрыв между долголетием и здоровьем только растёт. К 2023 году люди в среднем проводят в болезнях 10,7 лет — на два года дольше, чем в 1990-м, и особенно эта пропасть заметна у женщин. Так что призыв Рамакришнана сфокусироваться именно на здоровой жизни, а не на её бесконечном продлении, звучит как никогда актуально.

Что работает на самом деле: негламурный рецепт

Если бы у Рамакришнана оказался гипотетический бюджет в 3 миллиарда долларов на исследования старения, его распределение средств разочаровало бы любого венчурного капиталиста из Менло-Парка. Он выделил бы четыре направления, и самое перспективное из них в ближайшей перспективе — оно же и наименее броское: пути ограничения калорий.

Речь не о голодании и не о модном интервальном голодании как стиле жизни. Имеются в виду молекулярные механизмы, с помощью которых умеренное потребление калорий — когда вы едите чуть меньше, чем требуется, — запускает внутренние системы переработки в организме. Дефектные белки удаляются, митохондрии настраиваются на более эффективную работу. Это те самые пути, благодаря которым лабораторные животные на ограниченной диете живут заметно дольше своих сытых собратьев.

Остальные три области в его списке: поиск специфических факторов в молодой крови, способных замедлить старение (или факторов в старой крови, которые его ускоряют), разработка сенолитических препаратов для избирательного удаления сенесцентных клеток без вреда для здоровых, и — последним пунктом — клеточное перепрограммирование, тот самый манящий, но далёкий «полёт на Луну».

Для обычного человека его рецепт прямо сейчас почти оскорбительно прост. Ешьте умеренно. Спите по семь-восемь часов — именно во сне идут переработка и восстановление. Регулярно занимайтесь физическими упражнениями, сочетая силовые тренировки с кардионагрузками. Снижайте стресс любым работающим для вас способом.

С особым скепсисом учёный отнёсся к препаратам класса GLP-1 вроде Ozempic для здоровых людей. Признавая их эффективность при диабете и ожирении, он указал на опасения по поводу потери мышечной массы и побочных эффектов. Рынок, по крайней мере пока, с ним не согласен: Eli Lilly недавно ускорила вывод своего триагониста ретатрутида нового поколения, планируя подать заявку регуляторам уже к 2027 году.

Демография и эго: почему миллиардеры бросились спасать себя от старости

Деньги в исследования долголетия текут рекой, но мотивы у инвесторов разные — и это раскалывает индустрию на два лагеря. Рамакришнан объясняет: правительства смотрят на старение населения с ужасом. Япония уже производит больше взрослых подгузников, чем детских, — одна эта деталь рисует демографическую катастрофу без лишних слов. Государствам нужно не бессмертие граждан, а здоровое долголетие: чтобы пожилые люди дольше оставались самостоятельными и не обрушили систему здравоохранения.

Другой двигатель — личный и куда более эгоистичный. Когорта техномиллиардеров, в основном мужчин, которые «сделали миллиарды в юности, ещё не осознав собственного ума», теперь смотрят в лицо смерти. Рамакришнан не церемонится с их психологией: «Они любят контроль, любят власть и, конечно, любят богатство. Они привыкли управлять всем по своему желанию, принимать решения и сохранять влияние на всех».

Он иронизирует над жизненным циклом технооснователя: «В молодости он хотел быть богатым, а когда разбогател — захотел быть молодым».

В итоге мы видим россыпь щедро финансируемых проектов, которые по-разному дружат с наукой.

Возьмём Altos Labs — проект с деньгами Джеффа Безоса и Юрия Мильнера. Там собрали прекрасных учёных и занимаются клеточным перепрограммированием ради увеличения периода здоровой жизни. Официальная цель звучит красиво: «жить долго и умереть молодым», но Рамакришнан называет её размытой. Что за ней на самом деле — прибыль или продление жизни самих спонсоров, — остаётся только гадать.

Calico от Google (Alphabet) Ларри Пейджа и Сергея Брина изучает фундаментальную биологию старения. Для Рамакришнана это просто часть стандартной инвестиционной стратегии техногигантов — ничего сверхъестественного.

Брайан Армстронг, глава Coinbase, запустил NewLimit с фокусом на эпигенетическое перепрограммирование. Здесь учёный воздерживается от оценок, но его молчание само по себе красноречиво.

А вот протокол Брайана Джонсона, который тратит на себя около двух миллионов долларов в год, Рамакришнан разбирает без сантиментов. Мультимодальный мониторинг, десятки вмешательств — и ни одного контрольного эксперимента. Моложавый вид предпринимателя, скорее всего, просто генетика: его сын выглядит так же юно, хотя не проходит никаких процедур.

Рамакришнан видит за этими проектами всё ту же жажду контроля. Миллиардеры грезят о расселении человечества по вселенной — об этом, кстати, пишет Адам Бейкер в книге «Больше всего навсегда». Покорение смерти для них — просто очередной рубеж, который непременно должен пасть перед деньгами и волей. Вот только старение, похоже, не читает бизнес-планы.

Клеточное перепрограммирование: надежда и риск

Пожалуй, самый захватывающий — и самый опасный — подход в исследованиях долголетия связан с частичным клеточным перепрограммированием. В основе метода лежат два нобелевских открытия: Джон Гёрдон показал, что зрелую клетку лягушки можно откатить до состояния головастика, а Синъя Яманака нашёл четыре гена — Oct4, Sox2, Klf4 и c-Myc, — способные превратить любую клетку в плюрипотентную стволовую.

Идея изящна: подтолкнуть клетки назад к молодости, не стирая их идентичность. Клетка печени остаётся клеткой печени, но её эпигенетические часы сбрасываются. Реальность, однако, куда грязнее. У мышей частичное перепрограммирование даёт неоднородный результат — одни клетки в ткани омолаживаются, другие нет. И, что критично, оно не продлило жизнь этим животным: улучшились лишь отдельные показатели здоровья. Доставка с помощью вирусных векторов не может равномерно охватить все клетки, а некоторые факторы Яманаки — онкогены, так что долгосрочный риск рака остаётся неизвестным.

В Бостоне уже идёт клиническое испытание, где факторы перепрограммирования вводят прямо в глаз, чтобы обратить вспять дегенерацию сетчатки. Это осторожное, локальное применение — наглядный пример того, как далеко мы пока от системного использования у людей. Рамакришнан напоминает: многие методы, блестяще работающие на мышах, проваливаются у человека.

А есть идеи, которые он считает откровенной фантазией. Криоконсервация — заморозка тел для будущего воскрешения — как раз из таких. Николай Танген высказался ещё резче: «Когда вы сможете заморозить крысу и разморозить её так, чтобы она снова бегала, — тогда и приходите. А до тех пор я считаю это просто чушью». Физика непреклонна. Заморозить яйцеклетки или тонкие срезы ткани можно; заморозить целое млекопитающее, чтобы кристаллы льда не разорвали каждую клеточную мембрану, — нет.

ИИ — мощный инструмент, а не волшебная палочка

Демис Хассабис, глава Google DeepMind и его дочерней компании Isomorphic Labs, занимающейся поиском лекарств, предсказал, что через 10–15 лет благодаря ИИ не останется болезней без лечения. Рамакришнан, который лично знаком с Хассабисом и входит в консультативный совет Isomorphic, назвал его гением, но заметил, что такой прогноз, возможно, «слишком многого ожидает».

Его аргументация вскрывает фундаментальное противоречие между самоощущением техноиндустрии и биологической реальностью. «У них есть склонность смотреть на мир как на программную задачу, но мир не цифровой. Мир аналоговый», — говорит учёный.

ИИ отлично распознаёт закономерности в огромных массивах данных. Он анализирует геномы долгожителей, предсказывает структуры белков с помощью AlphaFold и генерирует кандидаты в лекарства куда быстрее химиков-людей. Но превратить вычислительное предсказание в безопасное и эффективное лекарство — значит синтезировать реальные молекулы, провести испытания на животных и годы клинических тестов на живых людях. Всё это происходит не в цифровой среде.

«И я думаю, что путь от этого до лечения — очень трудный процесс, и он не происходит в цифровом мире, — сказал Рамакришнан. — Это происходит с реальными людьми. Вам понадобятся настоящие лекарства, которые придётся готовить».

Его беспокоит и культурный аспект. Чрезмерная опора на ИИ, опасается он, сделает человечество «глупее, невежественнее и менее творческим». Инструмент, автоматизирующий озарения, рискует атрофировать ту самую способность, которую был призван усилить.

Кому достанется долгая жизнь?

Даже если бы радикальное продление жизни стало технически возможным, Рамакришнана тревожит, какое общество возникнет в результате. Прогресс требует смены поколений. Старшие редко меняют мышление. Все великие открытия в науке и математике — и большинство великих романов — непропорционально часто исходят от молодых умов. Толстой написал «Войну и мир» в тридцать с небольшим.

«Если люди в обществе живут слишком долго… вы получите одну и ту же группу людей, контролирующих общество вечно», — предупредил он. В сочетании с падающей рождаемостью в развитых странах долголетие зацементирует власть и богатство в руках стареющей элиты.

Проблема неравенства видна уже сейчас. Разрыв в продолжительности жизни между богатыми и бедными составляет 15 лет в США и 10 лет в Великобритании. Дорогостоящие методы продления жизни, когда они появятся, почти наверняка станут доступны сначала — а возможно, и исключительно — состоятельным людям. Рамакришнан рисует двухъярусное общество: «одно для очень богатых людей… это включает не только богатство, но и годы жизни».

Во время пандемии COVID-19 приоритет пожилых был этически оправдан, потому что риск смерти удваивается каждые восемь лет возраста, а меры — вакцины, маски, дистанцирование — были общедоступны. Терапии долголетия, напротив, скорее всего появятся с шестизначными ценниками. Этический расчёт резко меняется, когда лечение становится не мерой общественного здравоохранения, а предметом роскоши.

Взгляд Рамакришнана на смертность глубоко личный. Он видел, как его отец, доживший до 99 лет, встретил смерть с миром. Он был свидетелем того, как его зять с невозмутимостью принял внезапный диагноз рака поджелудочной железы. Он надеется на такую же стойкость. Он не верит в загробную жизнь. Но он верит, что время, которое у нас есть, должно быть здоровым, и что стремление радикально его растянуть — при всём научном интересе — несёт риски, выходящие далеко за пределы биологии. Главный прорыв в долголетии в ближайшее десятилетие придёт не из лаборатории Кремниевой долины. Он придёт от людей, которые меньше едят, больше спят и выходят на прогулку.