Париж умеет влюблять в себя с первого вздоха. Мелодия уличного аккордеона, запах свежих круассанов из пекарни за углом, блики заката на Сене — кажется, этот город создан для беззаботной радости. Но под мощёными улочками, всего в десяти метрах под ногами прохожих, прячется совсем другой Париж. Сырой, тёмный, пропитанный безмолвием. Там, в лабиринтах заброшенных каменоломен, уже не одно столетие покоятся останки миллионов парижан.

Второй, не менее мрачной проблемой города долгое время оставались кладбища. Вопреки здравому смыслу, их устраивали прямо в центре, среди жилых кварталов. К концу XVIII века ситуация стала угрожающей: погосты были переполнены настолько, что земля отказывалась принимать новые захоронения, а зловоние отравляло воздух в округе. Именно это антисанитарное бедствие и подтолкнуло власти к решению — перенести останки в подземные пустоты, оставшиеся после добычи известняка. Так родились знаменитые парижские катакомбы, где весёлый город наверху встречается со своей теневой изнанкой. Подобно тому, как кость под бетоном искали во Флоренции, здесь целые кладбища перенесли под землю.

Светлый камень, породивший тьму

Париж — город светлый. И дело не только в лёгкой, приятной атмосфере, знакомой каждому, кто хоть раз здесь побывал. Старые кварталы аккуратны и приветливы во многом потому, что большинство домов сложены из белого известняка — другого камня тут попросту нет. Считается, что первое название города, Лютеция, происходит от латинского lucotis — «белизна». Возможно, это слово пришло на ум римским легионерам, когда они подошли к берегу безымянной реки — будущей Сены — и увидели поток, обильно окрашенный гипсом и струящийся среди белых известковых скал.

Поначалу камень добывали открытым способом, но к концу X века запасы на поверхности стали иссякать. В поисках строительного материала людям пришлось уходить под землю. Так под Парижем возникли катакомбы — огромная сеть подземных галерей, о которой я и хочу рассказать.

Первые подземные разработки известняка располагались под территорией нынешнего Люксембургского сада. Позже новые шахты появились в районе современной больницы Валь-де-Грас, улиц Гобелен, Сен-Жак, Вожирар, Сен-Жермен-де-Пре. Из добытого там камня построены Лувр, Сент-Шапель — часовня в самом центре города, на острове Сите, — и собор Парижской Богоматери.

Сначала все выработки имели наклонные тоннели, ведущие наверх. По ним вырубленный известняк извлекали на поверхность. Когда верхние слои истощились, пришлось углубляться: под первым ярусом появился второй. Теперь камень доставляли наверх с помощью подъёмных механизмов через вертикальные колодцы. Париж рос, каменоломни разрастались, и вскоре город стоял словно на головке дырчатого савойского сыра.

Спуск в неизведанное

О существовании парижских катакомб я узнал случайно, на исходе двухнедельного пребывания в городе. Прогуливался возле знаменитого льва скульптора Бартольди — памятника патриотам, павшим во время Франко-прусской войны, — и вдруг заметил ничем не примечательное двухэтажное здание. Табличка сообщала, что здесь находится Генеральная инспекция каменоломен. Рядом — небольшой павильон с железной дверью, вход в те самые выработки.

Вечером в гостинице я открыл путеводитель и нашёл всего два абзаца о парижском подземелье. Организаторы туристических увеселений катакомбы не жалуют: не хотят разрушать идиллию в сердцах гостей французской столицы — слишком уж мрак и сырость не вяжутся с жизнерадостным характером города. Мне удалось лишь выяснить, что общая протяжённость подземных галерей превышает триста километров, а туристический маршрут составляет около трёх километров. Желающим посетить катакомбы советуют надеть удобную обувь и захватить свитер или куртку. Вот, собственно, и всё.

Утром следующего дня я вышел из метро на станции «Данфер-Рошро» и направился к тому самому павильону. Ожидал увидеть длинную очередь в кассы, но желающих не было. Забегая вперёд, скажу, что за всё путешествие по подземелью я встретил лишь троих жизнерадостных японцев, которые явно не по своим мелким габаритам были обильно оснащены кинокамерами, огромными рюкзаками и прочими туристическими причиндалами.

Билет в катакомбы стоит восемь евро. Для посетителей от 14 до 26 лет — вдвое дешевле. Дети могут войти бесплатно, хотя я не уверен, что сюда стоит водить детей.

Истёртые ступени длинной винтовой лестницы ведут всё глубже. Становится холодно. В нос бьёт затхлый запах сырости и плесени, о макушку разбивается сорвавшаяся с каменного свода капля. Надо отдать должное устроителям маршрута — им удалось обойтись без обычной в таких случаях туристической жвачки. Всё по-настоящему, по-взрослому. Ещё спуск, поворот. Под ногами — скользкий каменный пол. Ещё поворот — и взору открывается узкий, освещённый редкими лампами тоннель. По потолку тянется широкая чёрная полоса, нанесённая, похоже, углём. Это своего рода нить Ариадны. Средневековые добытчики камня, не имевшие ни компасов, ни планов, ориентировались по ней, чтобы не заблудиться в бесчисленных разветвлённых ходах.

На сводах и стенах до сих пор различимы следы работ. Немного воображения — и можно представить, как рабочие вколачивали кувалдами в породу стальные клинья, отделяя один кусок камня за другим.

Указ короля и подземная картография

В XVII веке в Париже начали возводить многоэтажные дома. Испещрённый пустотами грунт не выдерживал нагрузки и проседал — здания разрушались, часто погребая жильцов под обломками. Наконец вмешалась верховная власть. В 1777 году Людовик XVI издал указ о создании Генеральной инспекции каменоломен. Ей поручили составить подробный план подземных галерей и повсеместно укрепить их. Главой инспекции стал королевский архитектор Шарль-Аксель Гийомо. Работы по укреплению пустот не прекращались даже в годы Великой французской революции. Ведут их и сейчас.

Гийомо основательно взялся за решение многовековой парижской проблемы. Прежде всего он решил составить детальный план подземных галерей и совместить его с картой наземных коммуникаций и зданий, чтобы понять, какие улицы и сооружения висят над пустотами. Задача была непростой: в то время нумерации домов в городе ещё не существовало. Закончив инвентаризацию домов и улиц, Гийомо спустился под землю. Плоды его кропотливого труда встречаются в катакомбах на каждом шагу — это таблички с названиями проходящих сверху улиц. Под наиболее значимыми зданиями сотрудники инспекции выбивали лилию (флер-де-лис) — символ французской монархии. Правда, в годы революции Робеспьер и его соратники, рьяно боровшиеся с любыми проявлениями роялизма, добрались и до подземных цветков — их стёсывали. Однако несколько лилий всё же сохранились, их можно увидеть в самом начале путешествия.

Акведук и голоса прошлого

Иду вперёд. В спину бьют всполохи вспышек камер оживлённо переговаривающихся японцев. Вдруг грубо вытесанная стена галереи обрывается — начинается кладка из плотно подогнанных друг к другу камней. Моих познаний во французском хватает, чтобы разобрать надпись: Aqueduc d'Arcueil. Это основание старинного акведука Аркёй, ещё в античные времена снабжавшего термы Лютеции водой и впоследствии перестроенного по указу Марии Медичи.

Несколько сот метров скупо освещённой галереи позади, японцы отстали. Я попадаю в некое подобие зала, низкие своды которого подпирают колонны из глыб известняка. Это так называемое ателье — место, где каменотёсы обрабатывали добытый материал, прежде чем отправить его на поверхность. Здесь особенно остро ощущается масштаб проделанной когда-то работы и тишина, нарушаемая лишь звуком падающих капель. Кажется, что стены до сих пор хранят эхо голосов и ударов кувалд — тех, кто веками создавал этот подземный лабиринт, сам того не ведая, что строит одну из самых мрачных и загадочных достопримечательностей Парижа.

Я шагаю к метро, а в голове крутится одна мысль: катакомбы уходят. С 1980-го подземные воды поднялись на несколько метров — почему, никто толком не объясняет. Инспекция борется с обрушениями самым простым способом: пустоты заливают бетоном. Гипсовые каменоломни на севере Парижа уже погибли под этим натиском. Сколько продержатся известняковые — вопрос открытый. Это напоминает судьбу Рунгхольта, города, который море прячет с 1362 года, — только здесь памятник уничтожают не волны, а бетон.

Так что если окажетесь в Париже, не тяните. Спуститесь под землю, пока входы ещё не опечатаны. Там, в тишине и сырости, легко задуматься о быстротечности всего сущего — и о старом римском напутствии, которое первые жители Лютеции высекали на камнях: «Memento mori».