Шестьдесят лет под берестой: что скрывала новгородская земля

В 2011 году исполнилось ровно шестьдесят лет с того дня, когда в Великом Новгороде извлекли из земли первую берестяную грамоту. До этой находки в науке царило убеждение: средневековая Русь была почти поголовно неграмотной. Умели читать и писать лишь князья да монахи в монастырях — островки света в море тьмы и невежества. А потом пришла Нина Акулова, и всё перевернулось.

26 июля 1951 года работница мебельного комбината, будучи в отпуске по беременности, подрабатывала на Неревском раскопе. «Когда мы разрыли древнюю мостовую и стали ее зачищать, я нашла бересту. Я ее развернула, смотрю — на ней что-то начиркано. Я ее почистила и отнесла ученым», — вспоминала она. Позже на Дмитровской улице, в старину звавшейся Холопьей, установили памятный знак: именно здесь обнаружили первое в истории России берестяное письмо.

С легкой руки Акуловой находки посыпались одна за другой. Только в 1951-м нашли девять грамот. А к 2010 году счет перевалил за тысячу: археологи подняли 1000-е и 1001-е по счету послания из глубины веков. Выяснилось, что писали на бересте все — и богачи, и бедняки. Порой так, как слышали, но ведь писали же! Содержание поражало: от феодальных повинностей до жалоб холопов хозяевам, от любовных признаний до отборного мата. Кстати, раньше считалось, что мат занесли на Русь татаро-монголы, но берестяные грамоты показали: это исконно русское изобретение, вроде бани или самовара.

Почему береста, а не пергамент

Причина популярности бересты в Новгороде — чисто экономическая. Пергамент и бумага, появившаяся лишь при Иване Грозном, стоили дорого, а березовая кора обходилась в копейки. Лесов вокруг хватало. К тому же береста отлично переносила влагу, что для сырого Новгорода с его высокими грунтовыми водами было спасением: влажная почва не губила, а консервировала послания.

Важные документы — права на землю, военные донесения — новгородцы, конечно, писали на пергаменте и скрепляли печатями. Но черновики, бытовые записки, любовные письма набрасывали именно на бересте. Писали не чернилами, а заостренным стержнем — писалом, глубоко процарапывая буквы. Благодаря этому тексты дошли до нас. Прочитав письмо, его часто рвали пополам вдоль строк, резали ножом или просто выбрасывали. Так и сохранились. Подобная сохранность органики в культурном слое напоминает восковой блокнот XIV века, пролежавший в выгребной яме 700 лет.

«Хожу ведь голый»: быт и право в берестяных строках

О чем же писали друг другу славяне? Вот грамота середины XIII века: «Поклон от Данила брату Игнату. Брат, позаботься обо мне: хожу ведь голый — ни плаща, ни иного чего! ...А госпожа мне ничего не пожаловала. Умилосердись же, брат, дай мне место на задворках: нечем кормиться. Кланяюсь тебе». У каждого были свои проблемы: у одного стол ломился, у другого ветер в карманах.

Другая грамота, написанная в разгар монголо-татарского ига, рисует совсем иную картину. Простой новгородец Петр сообщает жене Марье: «Я скосил луг, а озеричи у меня сено отняли...» Казалось бы, надо бежать и звать односельчан на подмогу — времена-то кулачного права. Но Петр пишет иначе: «...Спиши копию с купчей грамоты да пришли сюда, чтобы было понятно, как проходит граница моего покоса». Эта фраза говорит о многом. Во-первых, у грамотного крестьянина грамотная жена. Во-вторых, обидчики тоже умеют читать — иначе как бы они ознакомились с документом? В-третьих, хозяйственные споры решались не мордобоем, а вполне цивилизованно. Вот тебе и «темные века».

Женщина, которая не молчала

Принято думать, что женщина в прошлом была забитым и зависимым существом. Берестяные грамоты это опровергают. В Новгороде жена часто посылала мужу «приказы», вела финансовые дела, сама выбирала себе мужа и не стеснялась домогаться предмета страсти. Одно из посланий — отчаянный крик отвергнутой любви: «Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ты ко мне не приходил? А я к тебе относилась как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала к тебе? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было любо, то ты бы вырвался из-под людских глаз и примчался... хочешь ли, чтобы я тебя оставила? Даже если я тебя по своему неразумению задела, если ты начнешь надо мною насмехаться, то пусть судит тебя Бог и я».

Увы, адресат остался равнодушен. Прочитав письмо, он в сердцах разрезал его ножом, обрывки завязал в узелок и выбросил в кучу навоза. Но женщины не сдавались — прибегали к заговорам. В другой грамоте читаем: «Так пусть разгорится сердце твое, и тело твое, и душа твоя страстью ко мне, и к телу моему, и к лицу моему...» Помогло ли колдовство — неизвестно.

Шестьдесят лет с первой находки — и берестяные грамоты продолжают менять наши представления о средневековой Руси. Они показывают: грамотность была не привилегией, а повседневностью; быт — сложным и полным юридических тонкостей; а женщина — вовсе не безгласной тенью. И, пожалуй, самое загадочное — сколько еще таких посланий хранит новгородская земля, дожидаясь своего часа.