Альфред Адлер как-то заметил: «Под самоизоляцией человека нетрудно обнаружить фундамент из...» — и эта фраза, оборванная на полуслове, странным образом рифмуется с судьбой Артемия Петровича Волынского. Кабинет-министр, царедворец, участник Полтавской битвы, он возводил Ледяной дом — тот самый, где столы были изо льда, а гостей потчевали «истинными леденцами из сладких сосулек». Но ледяная сказка обернулась ледяным ужасом: Волынский посмел пойти против всесильного фаворита Бирона — и потерял всё.

Взлёт без оглядки

Род Волынских восходил к князю Бобраку, и это позволяло Артемию Петровичу смотреть высоко. Он породнился с Романовыми: императрица женила его на двоюродной сестре Петра Великого, и дети Волынского формально могли претендовать на престол. В Полтавской битве он проявил бесстрашие, в 1715 году отправился посланником в Персию и склонил шаха Гусейна к союзу с Петром. При Екатерине I его произвели в генерал-майоры. Казалось, карьера не знает преград.

Но времена менялись. На престоле — Анна Иоанновна, а реальная власть — в руках курляндского герцога Эрнста Бирона. Тот жил в роскошном замке на Неве, обожал лошадей и великолепие, а в одном из залов держал фигуру рыцаря на коне. Волынский же обитал на Мойке, в доме, стилизованном под избу. Там собирались его единомышленники: архитектор Еропкин, инженер Хрущёв, Мусин-Пушкин. Все они устали от страха. Историк Клод Люрьер писал: «Такое было время… Бирон за девять лет своего правления умертвил двенадцать тысяч человек». Анна Иоанновна, мелочная и злопамятная, считала, что даже милосердие требует примерной порки. Фаворит казнил, бывало, и потоплением в мешке с собакой.

«Между волком и собакой»

При дворе царила мода на «дураков» — шутов из самых знатных. Первым среди них был поэт Тредиаковский. Он сочинил аллегорию на Волынского и однажды во дворце Бирона назвал Артемия Петровича «русаком» — возможно, намекая на охотничьи пристрастия императрицы, которая ещё с курляндских времён любила стрелять зайцев-русаков. Волынский, обычно сдержанный, вспылил. Он утащил Тредиаковского за фигуру рыцаря и набил ему «баки». Шут, забыв о своём положении, дал сдачи — да так, что пудра с парика Волынского взвилась столбом. Артемий Петрович, уже не думая о хозяине замка, сбил Тредиаковского под ноги лошади, и рыцарь со всей геральдикой рухнул следом. В замке Бирона такое расценили как личное оскорбление герцогу.

Императрице доложили: Волынский стал «дерзок и на руку». У Анны Иоанновны в тот момент болел зуб мудрости, и лейб-медик Штольц записывал, что лицо её, тучное и припухшее, выражало равнодушие к делу. Но Бирон получил донос: Волынский якобы называл его «конюшенной светлостью» и давал наставления самой государыне, чем «вверг её в краску». Артемия Петровича посадили под домашний арест. Он держался так, будто ничего не случилось: утром описывал Полтавскую победу, вечером играл в карты и посмеивался, что его слова — лишь иносказание. В своё оправдание он писал: «Не творил козни против спокойствия государыни, разве что при оном только опыте нечаянного своего медвежьего усердия, когда согрубил дураку, поелику, не заяц-русак для него».

Ледяная конфета и сломанная печать

Анна Иоанновна припомнила, как в Ледяном доме Волынский угостил её ледяной конфеткой-сосулькой — а она страдала от больного зуба. Штольц свидетельствовал: «И лицо её ещё более утучнилось гневом за ту канахветку». Бирон добавил масла в огонь: он доставил бумаги с печатью Волынского — выписки из «Утопии» Томаса Мора. Артемий Петрович кипятился, клялся, что лишь хотел способствовать славе императрицы, и в гневе сломал свою печать кабинет-министра. Его отправили в крепость. Но и там он не смирился: думал, что, выйдя, потребует удалить фаворита, который разоряет государство, — или пусть ведут обратно в темницу.

Бирон колебался. Может, сослать Волынского комендантом на рудники? Но не станет ли такое снисхождение поводом для смуты? Герцог не верил в «тайное сообщество», но не желал вступать в словопрения с русским, тем более что в русском языке он делал ошибки — например, долго недоумевал, почему у Летнего сада «верблюжья канавка». Его дело — исправлять ошибки Фортуны.

Приговор и казнь

Приговор был жесток: Еропкина, Хрущёва и Мусина-Пушкина четвертовать, а Волынского — посадить на кол, вырезав язык. Анна Иоанновна засомневалась: не ограничиться ли отсечением головы? Но Бирон нашёл фрейлину, которая упала императрице в ноги, винясь в слабости и жалуясь на Волынского, «обольстившего её неопытность». Анна Иоанновна посердилась и, по записи Тредиаковского, изрекла: «Напроказил — отвечай, русак…» В итоге она поправила приговор: «вырезать язык, а затем отсечь — токмо правую руку и голову».

27 июня 1740 года — день Полтавской победы. Волынскому урезали язык в Петропавловке и повели на Сытный рынок. Он шёл с достоинством мученика, подняв голову к небу. На помосте, покрытом чёрной холстиной, палач отсёк ему правую руку, а затем голову. Народ сдержанно скорбел. Когда приехала карета, говорили: «херцог со своей херцовиной», и дивились — зачем Артемий Петрович пошёл поперёк «хаварита».

Жуткая символика: красноречивый человек лишился языка, рука, описавшая Полтавскую битву, упала на плаху. Голову водрузили на шест. Останки погребли на Выборгской стороне, у церкви Сампсона Странноприимца, поставленной в честь той самой Полтавской победы. Вспоминали об этом почти полвека, а потом забыли. Но и сегодня, благодаря в том числе мистическому совпадению дат и деталей, Артемий Петрович Волынский остаётся одной из самых заметных фигур в списке казнённых в России. А что до фразы Адлера — так и остаётся гадать, что же скрывается за фундаментом самоизоляции: гордость, страх или отчаянная попытка сохранить себя, когда всё вокруг требует покорности.