Смерть по расписанию: когда поэты и мыслители знали свой час

В марте 1920 года Владимир Иванович Вернадский, академик Петербургской АН с 1912 года, метался в тифозной лихорадке между жизнью и смертью. Подобные изменённые состояния сознания, как у людей, что видят те, кто предсказывает чужую смерть, часто открывают дверь к прозрениям. Гражданская война, голод, эпидемии — а он, выздоравливая, записывал в дневнике странное переживание: «Умер я между 82–85 годами, почти до конца или до конца работая над „Размышлениями“… Так закончилась моя жизнь». Вернадский умер в 1945 году. Ему было 83. В той записи 1920-го он не спал, не терял осознания окружающего, но переживал «мыслью и духом что-то чуждое окружающему, далёкое от происходящего». Сам он не был уверен, что это лишь плод фантазии: «Вероятно, есть подъёмы человеческого духа, которые достигают того, что необычно в обыденной повседневности. Нельзя отрицать и возможности определённой судьбы для человеческой личности».

Этот эпизод — один из сотен задокументированных случаев, когда человек словно бы заглядывал за горизонт настоящего и видел собственный конец. Причём с пугающей точностью. Поэты, художники, учёные — люди с обострённой интуицией или, как сказали бы сегодня, с особой чувствительностью к «чертежу» собственной судьбы — раз за разом называли даты, обстоятельства, даже детали своего ухода. И эти предсказания сбывались.

Вишнёвые цветы и крещенские морозы

Японский поэт Сайгё (1118–1190), мастер пятистиший-танка, провидел, что уйдёт из жизни весной, «под звёздами вишнёвых цветов». Так и случилось — Сайгё не стало весной. Другой японский поэт заметил: «Ни один поэт не прошёл под своими звёздами безнаказанно». Словно само ремесло стихосложения обязывает расплачиваться за прозрения.

Русские поэты подтверждают это наблюдение чередой жутковатых совпадений. Николай Рубцов (1936–1971) написал: «Я умру в крещенские морозы». В Крещение и умер. Валентин Симонов (1933–2001) предполагал, что уйдёт, «когда остывший лист осины летит в тиши на след лосиный». Так это и случилось. Дмитрий Шаховской (1902–1989) предсказал дату своей смерти — 20 мая 1985 года — и усоп в соответствии с ней. Геннадий Капранов (1938–1985) словно бы знал: «Молния, стерва, нежданно блеснёт…» В него ударила молния.

Иногда предвидение облекалось в форму почти бытовой шутки, которая затем оборачивалась трагедией. Константин Паустовский рассказывал, как Борис Пастернак помогал Марине Цветаевой перевязывать чемоданы при отправке в эвакуацию, принёс верёвку и похвалил её крепость, пошутив, что «выдержит — хоть вешайся». На этой верёвке Цветаева и повесилась.

Красный цветок Марка Твена

Марк Твен увидел сон: его брат Генри возлежит весь в белых цветах, но один из них красный. Вскоре Генри умер, и на похоронах он действительно лежал среди белых цветов. «Но не хватает красного», — усмехнулся Твен, уже уверенный, что сон был вещим. И как его герой — янки при дворе короля Артура, знающий грядущее, — он ждал. Вошла женщина и положила красный цветок. Позже Твен записал: «Когда накатывает дух прорицания, автор берёт рассудок и кладёт, чтобы не испортился, куда-нибудь в прохладное место».

Этот образ — рассудок, отложенный в сторону, — ключевой для понимания феномена. Можно ли поверить в предвидение, сохранив рассудок? Твен, похоже, считал, что нет. Интеллект отступает перед реальностью, которая его превосходит. Борьба интеллекта с этой реальностью и есть, возможно, самое занимательное в человеческом опыте. Нечто подобное переживал и Гёте, когда увидел себя в будущем — встреча с доппельгангером заставила его усомниться в привычной логике.

Опасный возраст и роковые портреты

Яков Брюс, сподвижник Петра I, утверждал в своих описаниях предстоящего — словно бы из опыта наблюдений будущего, — что возраст тридцати семи лет самый опасный. В «Брюсовом календаре» есть запись, соответствующая дню рождения Достоевского: родится «человек, лутчий меж братиями, хотя одержимый игрою». Но вернёмся к возрасту. Пушкин умер в 37. Маяковский — в 37. Художники Ван Гог и Рафаэль — в 37. Велимир Хлебников, предсказывавший: «Быть мне в разных местах в то же самое время», скончался тоже тридцати семи лет.

Отдельный зловещий сюжет — натурщики и модели, запечатлённые на портретах незадолго до смерти. Умирали вдруг натурщики Гойи, Рембрандта, Рубенса. Застрелилась одна модель Пикассо, застрелили другую. Испытывали чувство обречённости Мусоргский и хирург Пирогов — оба умерли через день после завершения их портретов. Репин едва закончил портрет Столыпина перед его отъездом в Киев, где премьер-министра убили.

Бард Виктор Шнейдер (1971–2001), надевая лыжи, сказал: «Мне остаётся какой-нибудь час тут» — и врезался в дерево. Поэт Владимир Палей (1896–1918), родственник Николая II, прорицал: «Знаю, что после восемнадцатого года уже не смогу писать». Он закончил свой земной путь в 1918 году вместе с другими родственниками царя — в Алапаевской шахте.

Солнечные стрелы и автоэпитафии

Томмазо Кампанелла (1568–1639) отгадал, что уйдёт из жизни во время солнечного затмения 1 июня 1639 года. Андрей Белый (1880–1934) написал: «Умру от солнечной стрелы!» — и скончался от солнечного удара. Гленн Миллер (1904–1944) 15 декабря 1944 года говорил друзьям, помогавшим привязывать чемоданы в его маленьком самолёте, что вряд ли ещё напишет что-нибудь, и добавил: «Вижу одновременно себя в разных местах. Ну! Лечу в другое место». Больше его не видели.

Жанр автоэпитафий — отдельная глава в истории сбывшихся предсказаний. Чешский поэт Иржи Вольмер (1900–1924) пошутил в эпитафии: «…Я умер в двадцать четыре года». Так и вышло. Пауль Флеминг (1609–1640) написал: «…Я вполне готов в могилу лечь» — и через день умер. Анна Ахматова, знавшая цену таким совпадениям, предупреждала: «Не предсказывайте свою смерть — сбывается!»

У Есенина слово «смерть» упоминается более четырёхсот раз. В последний год он иногда звонил знакомым изменённым голосом и приглашал на свои похороны — «помянуть несчастливую жизнь». Ещё до его кончины Ахматова написала по Есенину реквием, прочитанный в феврале 1925 года в зале капеллы. А Иван Тургенев (1818–1883) написал стихотворение «После смерти» и пояснил в дневнике: «…Пишу эти стихи за несколько дней до кончины».

Хромосома судьбы и круговорот времени

Современная наука подбрасывает неожиданный ракурс. В проекте «Геном человека» расшифрована хромосома 22, которая, как полагают некоторые исследователи, отвечает за человеческую судьбу. Не следует ли допустить, что судьба каждого имеет некий «чертёжик», по которому и выстраивается всё здание жизни? Возможно, поэт с большой творческой силой моделирует «несчастливую» жизнь — когда, по слову Арсения Тарковского, «любая строчка точит нож в стихах его». А те, у кого эта сила слабее, как раз «счастливее».

О нелинейности времени знал ещё философ Прокл: «Течение времени соединяет конец с началом». Гёте заметил: «Теперь же, чем больше знают, тем очевиднее такая реальность: всё идёт по кругу». Перед такой реальностью интеллект отступает. Но, возможно, нет ничего занимательнее, чем борьба интеллекта с превосходящей его реальностью.

Переводчик Василий Курочкин (1831–1875), «второй Беранже», на смертном ложе был озабочен: «Вот я в вечность ухожу… Сказал бы — в рай… Да не скажу». Перси Шелли (1792–1822) писал: «Беснуются молнии… Грома удары — предчувствие кары?» — и погиб в грозу. Александр Куприн (1870–1938) устами своей героини предсказал: «Жизнь будет очень долгая у тебя, коли не помрёшь на шестьдесят восьмом…» Сам он умер в 1938 году, немного не дожив до шестидесятивосьмилетия. Валентин Пикуль в 1959 году написал завещание, заканчивавшееся: «…родился 13 июля 1928 года, умер 13 июля…» Ушёл он из жизни в 1990-м.

Василий Татищев (1686–1750) перед самой смертью распорядился вырыть могилу — знал день, когда закончит земной путь. Гёте, несмотря на «Страдания юного Вертера» и на то, что ещё молодым начертал в охотничьем домике: «…Не пылит дорога, не дрожат листы, подожди немного, отдохнёшь и ты…» (перевод Лермонтова), жил долго. Но, может быть, жил бы и ещё дольше, если бы, оказавшись опять в этом домике, полностью не уверился в начертанном на стене?

Шекспир сказал: «События ещё не родились, но в недрах настоящего таятся». Хотя бы раз в жизни каждый переживал мистический опыт: что-то является нам — даже при рациональном понимании мира, — представая знамением. И, как предупреждала Ахматова, такое лучше не декларировать. Ведь Альбер Камю заметил: «Демократия — это не власть большинства, а защита…» — но к предвидению это, кажется, уже не относится. Тут действуют иные законы.