Александр Дюма-отец однажды заметил: «Привидения являются только тем, кто должен их видеть». Эта фраза, конечно, о субъективности восприятия, но, как ни странно, она рифмуется с механизмами, которые учёные обнаружили у нашего ближайшего эволюционного родственника — шимпанзе. Речь о зевании. Точнее, о его заразительности, которая, как выяснилось, подчиняется не просто биологии, а социальным связям — почти мистическому «избирательному сродству».

То, что зевание заразительно, знает каждый: стоит одному в комнате широко зевнуть, как через мгновение то же самое делают и остальные. Это работает не только среди людей, но и у обезьян. Однако исследователи из университета Эмори в Атланте — доктор Мэтью Кэмпбелл и его коллега Франс де Ваал — решили копнуть глубже. Их интересовало: от чего зависит сила этой «инфекции»? Ответ они искали в механизмах эмпатии — осознанного сопереживания, которое, по идее, должно быть сильнее к «своим». Ранее мы рассказывали, что шимпанзе притворяются глупыми ради иерархии, что также подчеркивает сложность их социального поведения.

Эксперимент с видео и чужаками

Для опытов отобрали две группы шимпанзе, которые выросли изолированно друг от друга. Каждой обезьяне по отдельности показывали видеозаписи, на которых зевали либо представители её собственной группы, либо чужаки из второй группы. Условия были просты: животное сидит перед экраном, а учёные фиксируют, как часто оно зевнёт в ответ.

Результат оказался чётким: зрители действительно «заражались» зеванием, но с важным нюансом. При виде зевающего одногруппника шимпанзе зевали в ответ в полтора раза чаще — разница достигала 50% по сравнению с реакцией на чужака. Иными словами, социальная близость резко усиливала заразительность жеста.

Странность внимания и природа эмпатии

Но в эксперименте всплыла любопытная деталь. Исследователи заметили, что шимпанзе с гораздо более выраженным интересом наблюдали именно за зеванием чужаков — они буквально вглядывались в экран, когда там появлялись незнакомые особи. Однако собственное зевание при этом возникало реже. А вот на «своих» они смотрели спокойнее, но зевали чаще. Это расхождение между вниманием и телесным откликом наводит на мысль, что заразительность зевания не просто автоматический рефлекс, а сложный процесс, в котором социальная идентификация запускает бессознательное подражание.

По мнению Кэмпбелла и де Ваала, всё упирается в эмпатию. Сопереживание — тот самый клей, что связывает близких существ, и чем теснее связь, тем сильнее мы невольно «отзеркаливаем» их действия. Зевание здесь выступает лишь индикатором: мы непроизвольно разделяем состояние того, кого считаем частью своей группы. Чужак же, хоть и привлекает любопытство, не вызывает того же уровня внутреннего резонанса.

Эта закономерность, вероятно, уходит корнями глубоко в эволюцию. Для социальных животных умение синхронизироваться со «своими» — будь то через зевоту, смех или напряжение — могло быть вопросом выживания: так группа действует слаженнее. И хотя мы давно не живём стаями в саванне, древний механизм никуда не делся. Он лишь оброс культурными слоями: мы зеваем вслед за друзьями, родными, коллегами — и почти никогда за случайным прохожим.

Так что, пожалуй, Дюма был прав: привидения — или, в нашем случае, зевание — действительно «являются» только тем, кто настроен их увидеть. Вернее, тем, с кем нас связывает невидимая нить принадлежности.