Охота на ведьм — мрачная страница европейского Средневековья, но Россию она затронула иначе. Здесь к колдунам и ворожеям относились снисходительнее: деревенская бабка, ворующая молоко у соседских коров или наводящая порчу, редко вызывала у односельчан желание отправить её на костёр. Вспышки массовых казней случались, но в целом русское правосудие не видело в ведьмах такой угрозы, как на Западе. Разве что обвинение в гибели людей могло довести до плахи.

От волхвов до чумных женщин

В Древней Руси главными «злыми волшебниками» считались волхвы. Именно их чаще всего сжигали — и за волховство, и за сопротивление христианству. Новгород особенно отличился: в 1071 году по приказу князя Глеба там казнили одного волхва, а в 1227-м — сразу четырёх, причём бояре пытались помешать расправе. В Пскове 1411 года, когда началась чума, сожгли двенадцать женщин, обвинив их в напущении болезни. В 1446 году князь Иван Можайский публично сжёг боярина Андрея Дмитриевича с женой за волшебство.

Иоанн Грозный и страх перед порчей

Царь Иоанн Грозный видел колдовство повсюду. Он верил, что трёх его жён извели чародейством, а его самого пытались отравить. Подозрения падали на любого: новгородского архиепископа Леонида схватили по обвинению в колдовстве, а вместе с ним арестовали пятнадцать «жёнок-ведуний». Их четвертовали и сожгли. Князя Воротынского царь обвинил в сговоре с «бабами шепчущими». Ирония в том, что бабка самого Грозного, княгиня Анна Глинская, имела репутацию колдуньи. Род Глинских происходил от татарского мурзы, и про Анну говорили, что она вынимала сердца из мёртвых, клала их в воду и кропила ею московские улицы. В 1547 году, когда страшный пожар за несколько часов уничтожил центр Москвы, включая Кремль и Гостиный двор, народ обвинил Глинских. Их имение разграбили, прислугу и детей перебили, а Юрия Глинского толпа убила прямо в Успенском соборе, где он искал убежища.

Замоскворецкое дело: пепел на царский след

При царе Алексее Михайловиче, в 1638 году, разразилось громкое дело замоскворецких ведьм. Оно показало, что нечистая сила подбирается к самим царским покоям. Царская золотошвейка, поссорившись с подругой Настасьей, объявила, что та — ведьма и сыплет пепел на государев след. Донос сработал быстро, и Настасья оказалась в пыточной. Поскольку её мужем был литовец Янко Павлов, делу попытались придать политический окрас: Настасью обвинили в том, что она по заказу польского и литовского короля наводит порчу на русского государя и государыню. Даже на дыбе она твердила, что злого умысла не было, а пепел сыпала «не для лихова дела, а для того как тот пепел государь или государыня царица перейдут, а чьё в те поры будет челобитье, и то дело и сделается». Возможно, ей бы поверили, но на царскую семью обрушился мор. В 1639 году умер пятилетний царевич Иван Михайлович, затем новорождённый наследник Василий Михайлович. Мало кто сомневался, что смерти вызвала порча замоскворецких ведьм. После жестоких пыток Настасья и её подруга Ульяна скончались в остроге, других кумушек отправили в ссылку.

При Алексее Михайловиче казнили и других колдунов. Старицу Олену, признавшуюся, что портила людей чародейскими бумагами и травами, сожгли в срубе. В 1647 году той же казни подвергли Агафью и её учителя Терешку Ивлева — их обвинили в использовании заклинаний и «нити мёртвого».

Охота на ведьм по-русски: от сруба до заспиртованного осьминога

Когда речь заходит об охоте на ведьм, память услужливо подсовывает картины средневековой Европы — костры инквизиции, «Молот ведьм», тысячи сожжённых. Россия в этом ряду стоит особняком: массовых процессов у нас не знали, но колдунов и ведуний преследовали исправно. Правда, с местной спецификой — и порой с уликами, от которых и видавший виды европеец оторопел бы.

Взять хотя бы заспиртованного осьминога, ставшего роковой уликой в смерти царя. Но не будем забегать вперёд.

Порча на царевича и сруб для колдуна

Русское законодательство смотрело на чародейство сурово. Ещё при Фёдоре Иоанновиче, в конце XVI века, сожгли колдуна, который якобы наслал порчу на татарского царевича Мурют-Гирея. А в 1671 году князь Долгорукий отправил в огонь старуху, обвинённую в колдовстве. В Астрахани спустя год та же участь постигла Корнилу Семёнова — у него нашли заговоры. Смерть молодого царя Фёдора Алексеевича в 1682 году и вовсе всколыхнула столицу. Двадцатилетний государь умер внезапно, и народная молва тут же обвинила бояр Нарышкиных: те-де извели царя колдовством, призвав магию из Немецкой слободы. Главным злодеем назначили лекаря Даниила ван Гадена.

Разъярённые стрельцы ворвались в Кремль. Самого ван Гадена они не нашли, но гнев выместили на другом иноземном враче — Гутменше, которого сбросили с крыльца на копья. Царевна Софья пыталась заступиться за ван Гадена, да тщетно. А когда стрельцы обыскали его дом, то обнаружили змеиные кожи и заспиртованное многоногое существо — явно колдовского происхождения. Сомнений в связях лекаря с нечистой силой не осталось. Так обычный, в общем-то, заспиртованный осьминог превратился в неопровержимую улику и стоил ван Гадену жизни: его жестоко избили, а затем порубили на куски.

Рубль, полтуши мяса и ветер на царя

Колдовские процессы порой обнажали удивительно приземлённую подоплёку. В 1689 году на Болотной площади прилюдно сожгли в срубе Дорофейку Прокофьева с помощниками — «за воровство и на их государское здоровье за злой волшебный и богоотменный умысел». А нанял его царский стольник Андрей Безобразов. Задача стояла простая: волшебством внушить государю Петру Алексеевичу не посылать стольника воеводой на Терек. Гонорар, правда, колдуну положили скромный: рубль денег, четверть ржаной муки, пол-осьмины муки пшеничной, осьмину гороха, пол-осьмины крупы, полтуши мяса и полведра вина. Вряд ли Дорофейка предполагал, что это вино с закуской аукнется ему костром. Не избежал казни и сам Безобразов.

На допросах в Приказе розыскных дел Прокофьев держался как народный целитель: зубную болезнь лечит, ломоту уговаривает, кровь заговаривает. Ремеслу, дескать, обучил его нижегородский коновал Фёдор Бобылёв. Но признал: да, сделал и пустил по ветру заговор на царя Петра Алексеевича — чтобы тот к Безобразову был поласковее. Кстати, о заговорах на зубную боль мы уже рассказывали — с кротовьими лапками и гвоздями, вбитыми в дерево вместе с кровью из десны. Крота душили левой рукой: как в старину заговаривали зубную боль — приёмы, похоже, из того же арсенала, что и у Дорофейки.

Бес по имени Ерохта и нерчинская каторга

К середине XVIII века нравы смягчились. Пожалуй, последним, кому вынесли смертный приговор за колдовство, стал крестьянин Андрей Козицын из Сольвычегодского уезда. На следствии — без пыток — он поведал, что на Пасху 1752 года вступил в союз с сатанинскими силами, отрёкся от Бога и православной веры и получил в подчинение бесов. Старшего звали Ерохтой. Этих бесов Козицын и напускал с порчами на односельчан. Приговор — сожжение в срубе — в январе 1763 года ушёл на утверждение в Архангельскую губернскую канцелярию. Но там его не утвердили: сослались на сенатские указы, предписывавшие заменять казни телесными наказаниями. Продавшегося дьяволу крестьянина выпороли кнутом — сорок ударов, вырвали ноздри и отправили на нерчинскую каторгу. Сожжение заменили каторгой — эпоха костров уходила в прошлое.

В XIX веке наказания стали ещё мягче. В 1815 году в Пинеге Архангельской губернии Михаила Чукарева по навету сестры Афимьи Лобановой осудили к 35 ударам кнутом и церковному покаянию. Состав преступления: якобы напустил на женщину порчу, заставив её икать. Колдовство низвели до бытовой пакости, за которую отвечали поркой и молитвой.

Современные ведьмы: кладбищенский обряд за долг

Сегодня колдунов и ведьм уголовно не преследуют — их охотно пиарят в газетах и на телевидении. Но от этого они не стали безобиднее. Складывается впечатление, что нынешние адепты тайных знаний куда жёстче древних волхвов. В июле 2007 года жительница Онеги Екатерина Вишнякова, имевшая репутацию колдуньи, предложила знакомой погасить долг в 9 тысяч рублей необычным способом — провести обряд по возвращению мужа. Та согласилась. Ночью Вишнякова заманила её на кладбище, привязала к дереву, завязала глаза и принялась душить. К счастью, женщине удалось вырваться и добежать до сторожки. За покушение на убийство колдунью приговорили к девяти годам лишения свободы. Магия магией, а статья — уже вполне современная.

Русская охота на ведьм никогда не знала масштабов европейской истерии, но её сюжеты — от заспиртованного осьминога до беса Ерохты — выглядят подчас куда причудливее. И если в средневековой Франции, как мы уже писали, 30 тысяч казнённых вервольфов: охота Франции на оборотней стали кровавой страницей, то у нас колдовские дела чаще оборачивались трагикомедией с порчей, икотой и скромным гонораром в полтуши мяса.

Аксель Густафсон Оксеншерна однажды заметил: «Судьба, подобно распутным женщинам, никогда не бывает так опасна, как когда она ласкает». В контексте средневековой охоты на ведьм эта мысль обретает зловещий оттенок — ведь тысячи людей, попавших под подозрение, испытали на себе не ласку, а жестокость, зачастую основанную на самых нелепых уликах. Одна из таких улик — заспиртованный осьминог — связывает шведского аристократа XVII века с тёмными страницами европейской истории.

Морское чудовище как доказательство вины

В 1660-х годах в Швеции проходил процесс над женщинами, обвинёнными в колдовстве. Среди вещественных доказательств фигурировал заспиртованный осьминог — существо, которое в те времена считалось не просто диковинкой, а порождением дьявольских сил. Обвинители утверждали, что ведьмы использовали его в своих ритуалах, а сам осьминог был передан в суд как неопровержимое свидетельство связи с нечистым. Сегодня такая улика вызвала бы лишь недоумение, но в XVII веке она могла стоить жизни.

Оксеншерна и его роль в процессах

Аксель Густафсон Оксеншерна — фигура, без которой трудно представить шведскую политику той эпохи. Будучи канцлером, он влиял на внутренние дела королевства, включая и судебные разбирательства. Хотя прямых указаний на его участие в охоте на ведьм нет, сам факт, что осьминог фигурировал в деле, указывает на атмосферу, в которой даже высшие сановники могли считать подобные «доказательства» весомыми. Оксеншерна, известный своим прагматизмом, вероятно, видел в этих процессах инструмент поддержания порядка — или, по крайней мере, не препятствовал им.

Контекст европейской истерии

Шведские процессы были частью общеевропейской волны, прокатившейся с XV по XVIII век. Тысячи людей — в основном женщин — обвиняли в связях с дьяволом на основании показаний, добытых под пытками, и «улик», подобных осьминогу. В соседней Франции, например, охота на ведьм переплеталась с делами о вервольфах — мы уже рассказывали о 30 тысячах казнённых оборотней, где суды всерьёз рассматривали превращения людей в волков. Как и там, в Швеции реальность и суеверия сплетались в уродливый клубок, распутать который не могли даже образованные умы.

Почему именно осьминог?

Выбор осьминога как улики не случаен. В средневековом сознании море было обителью хаоса и монстров, а осьминог с его щупальцами и способностью менять цвет воспринимался как воплощение коварства и дьявольской хитрости. Его помещали в спирт, вероятно, чтобы сохранить для суда — жест, который сегодня кажется почти научным, но тогда лишь добавлял веса обвинению. Интересно, что подобная практика сохранения «доказательств» перекликается с ритуальным отношением к предметам, как в случае с камнем, который церковь утопила как живого, — там тоже материальный объект наделяли сверхъестественными свойствами и обращались с ним соответственно.

Судьба обвинённых

Детали того самого шведского процесса скудны, но известно, что большинство обвинений в колдовстве заканчивались трагически. Женщин пытали, добиваясь признаний, а затем казнили — чаще всего сжигали на кострах. Заспиртованный осьминог, вероятно, так и остался в архивах как курьёз, но для подсудимых он был частью смертельного механизма. Эта история — напоминание о том, как легко страх перед неизвестным превращает абсурд в приговор. И хотя Россия избежала массовой охоты на ведьм, общеевропейское безумие оставило шрамы на всём континенте, заставляя задуматься: что ещё, кроме осьминогов, могло стать «уликой» в те тёмные времена?