В 1740 году лондонский театр «Гудменс Филдс» столкнулся с неприятностью: заболел ведущий артист. Руководитель труппы Джиффард, оглядев зал, обратился к знакомому зрителю — Дэвиду Гаррику, владельцу винного погребка по соседству и завсегдатаю театра. Тот вышел на сцену и сыграл так, что Джиффард немедленно взял его на гастроли. Так началась карьера человека, которому суждено было перевернуть английскую сцену.

Вскоре режиссёр поручил новичку роль Ричарда III, объявив его «джентльменом, впервые появившимся на сцене». Это был рискованный трюк для привлечения публики: нередко зрители избивали неугодных дебютантов. Но уже на следующий день газеты писали, что Англия обрела великого актёра. Гаррику тогда было всего 25 лет, когда ему доверили роль престарелого короля Лира — и он подошёл к ней с пугающей серьёзностью.

Безумие как материал

Чтобы достоверно сыграть сцену помешательства, Гаррик разыскал человека, который сошёл с ума, уронив когда-то из окна свою двухлетнюю дочь. Несчастный оставался нормальным почти весь день, но в определённый час подходил к окну и с пронзительными криками заново переживал трагедию. Гаррик часами наблюдал за ним. Именно тогда, работая над Лиром, актёр впервые сформулировал для себя принцип: играть нужно человека, а не его положение.

Балетмейстер Жан Жорж Новер, сотрудничавший с Гарриком, вспоминал, как мучительно тот «вживался в образ» перед премьерой. А на одном из спектаклей, в сцене проклятия дочерей, Гаррик пришёл в такой экстаз, что сорвал с головы парик и швырнул его за кулисы — так и доиграл действие.

Магнетизм спины и обмороки лордов

Сила воздействия Гаррика на зал граничила с необъяснимым. Когда он играл Макбета, знатный лорд Нью-Касл приезжал в театр с тремя врачами: каждый раз с ним случался обморок, и медики приводили его в чувство прямо в ложе. Один молодой актёр, исполнявший роль ведьмы с бородой, пытался рассмешить публику ужимками во время монолога Гаррика — но зал, заворожённый, не замечал клоунады и смотрел только на трагика.

Самой прославленной ролью Гаррика стал Гамлет. Немецкий физик и театральный критик Георг Кристоф Лихтенберг, живший в Лондоне, оставил детальное описание сцены встречи с призраком. Гамлет прогуливается в глубине сцены, повернувшись спиной к залу. Горацио восклицает: «Он, милорд, смотрите!» — и показывает направо, где уже стоит никем не замеченный призрак. Гаррик оборачивается, отскакивает на два-три шага, ноги подкашиваются, шляпа слетает, руки вытянуты, пальцы растопырены, рот раскрыт. Он застывает в этой позе, поддерживаемый друзьями, и публику охватывает страх ещё до того, как актёр произносит слово. После долгой паузы он начинает говорить на исходе дыхания, и слова «О силы неба, защитите нас…» дрожат в воздухе. Призрак манит его, Гаррик не отвечает друзьям, выхватывает шпагу, направляет на призрак: «Иди, я за тобой» — и медленно следует за ним, пока оба не скрываются за сценой.

Лихтенберг подметил главное: Гаррик магнетически владел вниманием зала, даже стоя спиной. Именно поэтому никто не замечал появления призрака до нужного момента. Писатель Генри Филдинг свидетельствовал, что мужчины вскрикивали, а женщины лишались чувств, когда Гамлет видел фигуру, закованную в латы из голубовато-стального атласа и жутко освещённую призрачным светом рампы. Лихтенберг добавлял, что один актёр-зритель «впал в такую ужасную трясучку, что колени его ходили ходуном». Некоторые уверяли, будто на сцену и впрямь являлся призрак: за кулисами становилось нестерпимо холодно, и незанятые артисты прятались от страха по углам.

Тени Беттертона и собственный путь

Современники отмечали, что Гаррик во многом следовал примеру первого великого актёра Томаса Беттертона. Тот в сцене с тенью бледнел как платок, каменел от ужаса и говорил голосом настолько торжественным и дрожащим, что «делал призрак таким же ужасным для зрителей, как и для себя самого». Актёр Бут, игравший тень отца в спектакле с Беттертоном, шутил: «Вместо того чтобы я вызвал у него благоговейный страх, он сам меня напугал». Но Гаррик не просто копировал предшественника — он довёл воздействие до степени, которую молва связывала уже с чем-то потусторонним. Можно предположить, что его волевые качества и лицедейский дар временами спонтанно вызывали эффекты, сравнимые со спиритическими сеансами.

Вольные нравы и реформатор сцены

Театр середины XVIII века жил по своим законам. Артисты вольно обращались с текстом: Гаррик, играя Ромео, был обижен, что сцену самоубийства заканчивает юная актриса, и, нарушая волю Шекспира, просыпался ещё раз, произносил дополнительный монолог и лишь затем умирал. В «Гамлете» он устраивал две дуэли — одну с Лаэртом, другую, от себя, с королём. Места в зале не нумеровались, публика врывалась сплошным потоком, начиналась давка; на картине того времени женщина падает в обморок, с мужчины слетает парик, другого тошнит прямо на окружающих. Занавеса долго не существовало — он появился лишь в 1750 году, и тогда же Гаррику удалось окончательно убрать со сцены зрителей, которые за большие деньги получали право сидеть там во время спектакля.

После оглушительного успеха в «Гудменс Филдс» Гаррик сыграл в комедии «Репетиция», где так едко пародировал ведущих лондонских артистов, что они добились закрытия театра. Но карьера на этом не оборвалась: вскоре он возглавил труппу «Друри-Лейн» и руководил ею до 1776 года. Именно Гаррик создал то, что называют актёрским ансамблем: он ввёл длительные, до года, репетиции, работал с каждым актёром индивидуально, передавая мастерство и учитывая особенности партнёра. Он заботился о характерном гриме и историческом костюме, заменил люстры рампой — словом, превратил старейший лондонский театр в самый современный.

Наследие и память

Талант Гаррика блистал и в комедиях. Он стал одним из богатейших людей английского театра, в своём поместье установил бюст Шекспира, а городу Стратфорду-на-Эйвоне вернул былую славу, организовав первые шекспировские фестивали и положив начало долгой традиции. Альбер Камю заметил: «Одни созданы для того, чтобы любить, другие — для того, чтобы играть». Дэвид Гаррик, кажется, принадлежал к тем редким натурам, что играли с такой силой, что грань между сценой и жизнью на миг исчезала — и тогда в зале, по свидетельствам очевидцев, становилось по-настоящему холодно.