Антуан де Сент-Экзюпери как-то заметил: «Внутри самого себя не найдешь бессмертия». История, которая развернулась во Вьетнаме второй половины XIX века, словно спорит с этой мыслью — по крайней мере, если понимать бессмертие буквально. Ведь тело человека, при жизни не сделавшего, кажется, ничего достойного вечной памяти, после смерти отказалось подчиняться законам тлена. Но обо всём по порядку.

На территории современного Вьетнама издавна проживают свыше шестидесяти народностей и этнических групп. Половина из них исповедует буддизм, около десяти процентов — католики, остальные придерживаются традиционных верований, густо замешанных на магии, колдовстве и шаманстве. Во второй половине XIX века, когда страна находилась под протекторатом Франции, а экономика оставалась сугубо аграрной, вьетнамцы, называвшие себя «народец Кинь», покидали субтропические и горные деревни в поисках любого способа прокормиться. А если повезёт — и разбогатеть.

Шанс появлялся, когда они осмеливались заняться морским разбоем. Южно-Китайское и Анамское моря, Сиамский и Бакбо заливы в те годы кишели коммерческими караванами и купеческими кораблями-одиночками. Постепенно пираты под предводительством желтокожего главаря по кличке Чарли-рисовый мешок обнаглели настолько, что уже не бросались в бегство при виде пушек быстроходных крейсеров. Они дерзко вступали в бой, хотя выигрывали далеко не всегда. Причина этой дерзости была проста: криминальный промысел приносил баснословные прибыли прежде всего французским толстосумам, которые предоставляли отрядам верных им головорезов все условия. Те получали отлично вооружённые небольшие корабли, право заходить в тайные бухты для разгрузки награбленного и взаиморасчётов. Флибустьерский флот снабжался топочным углём, провиантом, боеприпасами и спиртным. В поселениях у бухт исправно работали игорные дома, публичные заведения, кабаки, таверны, ночлежки, пакгаузы и даже суды.

Да, именно суды. Там вершилось «правосудие» над моряками, пленёнными при абордажах, и над теми, кто нарушал пиратский кодекс чести, лично написанный «великим и ужасным Чарли». Для него верхом блаженства были массовые расстрелы, а то и отсечение голов пленным. Впрочем, иногда Чарли миловал тех, кто подавал прошение о добровольном вхождении в вольное братство.

Серебряное дно

Пиратская республика благополучно просуществовала вплоть до 1901 года. Её главный закон гласил: «Будь ты буддистом, христианином, будь хоть чёртом, никогда не забывай, что в тебе живёт душа общего духа Кинь, и ты должен делать то, что от тебя требуют начальники». Начальник же был единственный и непререкаемо авторитетный — Чарли-рисовый мешок. Эту кличку он, этнический китаец, получил в юности, когда надрывал спину портовым грузчиком. За кровь и пот французские работодатели платили сущие гроши, на которые нельзя было купить даже сносную одежду. Поэтому Чань Линьвэй — или попросту Чарли — неизменно щеголял в куртке и штанах, сработанных из грубой мешковины, «добытой» из обрывков ткани от мешков для перевозки риса.

Так бы и сгинул он на непосильной подёнщине, похороненный в той же мешковине на погосте для бедняков, если бы однажды не сообразил: ценные товары — табак, чай, кофе, коричневый сахар — можно потихоньку воровать и сбывать перекупщикам, которые всегда появлялись, как только очередное судно вставало под разгрузку или погрузку. За пару лет безнаказанности Чарли кое-что скопил. Войдя во вкус, он сколотил банду из ловких, как обезьяны, щуплых и жилистых вьетнамцев, без труда проскальзывавших сквозь решётки и щели пакгаузов, где много чего «плохо лежало, да много не унести».

Вот тогда-то Чарли и прозрел. Днём его часто ставили на разгрузку серебряных слитков. Как-то он целый месяц разгружал этот дорогой металл, но чтобы груз вывозили с товарных площадок — не видел. Стало быть, серебро где-то совсем рядом. Нужно узнать, где именно. Хитроумный китаец смекнул, что слитки держат в бревенчатом доме без окон и дверей: постройку охраняли вооружённые винтовками и саблями французские солдаты во главе с мрачным, неразговорчивым офицером. Истратив на покупку у контрабандистов отличных ружей и палашей все сбережения, Чарли и его товарищи ночью перестреляли охрану. Офицер с тремя подчинёнными забаррикадировался в хранилище. Чарли велел выкурить военных, подпалив дом с четырёх углов. Сгореть заживо в планы французов не входило — они выскочили наружу, чтобы тут же быть поднятыми на бандитские штыки.

Серебра оказалось столько, что вшестером даже малую часть не унести. Осилили по ящику на брата. Хранилище ярко пылало, когда Чарли с грузом вломился на борт парохода «Милена», экипаж которого почти весь гулял на берегу. Заранее подкупленные кочегары и штурман — им в награду за доставку в тайную бухту Сан был обещан этот самый пароход — незамедлительно вывели судно на свободную воду. Занятые тушением хранилища французы не сделали вслед беглецам ни одного выстрела; они даже не поняли, почему «Милена» без экипажа вышла в море.

Официальный бизнес

Слово Чарли сдержал: кочегары и штурман дело своё сделали исправно, к тому же забрали из бухты горы контрабандных товаров со сказочной выгодой для себя. «Пусть «Милена» станет флагманом нашей будущей флотилии», — на ломаном французском предложил Чарли морякам. «Нас устраивает, что мы будем заниматься перевозками больших ценностей», — согласился штурман. Чарли возразил: этого недостаточно, жирные прибыли подразумевают грабежи и кровопролития, здесь неуместны праздные наблюдатели. Штурман понимающе кивнул: «Я беру на себя переговоры, цель которых — легализовать наш бизнес». Чарли попросил уточнить, что кроется за этим обещанием. «Мы будем оставаться нужными до тех пор, пока будем печься прежде всего об интересах хозяев, умеющих быть благодарными», — ответил моряк. Чарли слегка растерялся, даже не спросил имени будущего «компаньона».

Штурман — Жан-Пьер Гентал — не подвёл. Не скоро, но всё-таки предстал перед Чарли в форме офицера французского ВМФ. Предстал, чтобы препроводить китайца и его друзей-вьетнамцев на борт военного корабля — неказистого на вид, но с мощной паросиловой установкой и восемью скорострельными орудиями. Чарли понял, что ввязался в очень серьёзное дело. Он тогда, конечно, ещё не знал, что ему — презренному подёнщику — уготована судьба стать некоронованным королём вьетнамских пиратов. И уж совсем непонятно, почему ему, головорезу, корыстолюбцу, безбожнику и распутнику, было предопределено посмертно влиться в не слишком обширный, отмеченный благими деяниями пантеон нетленных буддийских святых.

Чудеса после смерти

Умер Чарли-рисовый мешок в 1886 году в собственном гареме, когда развлекал наложниц тем, что вливал в глотку пылавший жарким пламенем ром. Когда останки «короля» поспешно, без сожалений и почестей закопали, принялись искать его сокровища, по слухам, спрятанные на территории резиденции. Ищут их и по сей день, рассчитывая на чудо.

Чудеса же, между тем, принялось являть само захоронение грешника. Сперва над могильным холмом разлилось голубоватое очень яркое свечение, длившееся ровно сорок дней. Затем земля полгода выталкивала гроб на поверхность, несмотря на то, что захоронение, дабы этого не случалось впредь, заваливали обломками скал, пушечными ядрами и тяжеленными колосниками паровых котлов. Гроб грешника и душегуба неизменно оказывался открытым и всегда на самом верху завалов. Тело Чарли не разлагалось: мышцы оставались упругими, кожу не трогали трупные пятна. «Ни малейших следов разложения, даже глазные яблоки под «живыми» веками оставались блестящими, а зрачки под действием света, неестественно, подобно кошачьим, расширялись и сужались», — писал французский патологоанатом Андре Жастье, входивший в 1948 году в группу учёных, произведших с научными целями эксгумацию гроба нетленного Чарли, как его теперь называли. Поразило учёных и то, что кожа тела — отнюдь не мумифицированного — с головы до пят «запотевала», даже если её беспрестанно вытирать, маслянистой субстанцией с резким запахом благородного лавра.

Знаток религиозных таинств, к концу жизни ставший православным священником, преподобный Серафим Роуз, опираясь на факты неправедных чудес, посмертно являемых нечестивцами, справедливо считает, что они — не от Бога, а от дьявола. Ведь князь тьмы, как известно, тоже творит чудеса. Этот взгляд добавляет мрачный оттенок к и без того жуткой истории. Подобные случаи, когда тела умерших отказывались подчиняться законам тлена, зафиксированы и в других культурах — например, в истории Безобразной герцогини Маульташ, чьё посмертное чудо и загадка тела до сих пор вызывают споры. Вьетнамские пираты за годы существования своего флибустьерского братства провели более четырёх тысяч морских боёв и более тысячи на суше. Не было судоходной компании, которая бы не пострадала от них. Лишь русские моряки успешно их убивали, в плен не брали, развешивали на реях. Поэтому обычно вьетнамские разбойники при виде Андреевского флага обращались в бегство. Вот такой парадокс: человек, наводивший ужас на моряков половины мира, после смерти обрёл не покой, а загадочное «нетление», которое одни сочли чудом, а другие — дьявольской насмешкой. Эта дилемма между святостью и демоническим наваждением перекликается с историей послушника Соловецкого монастыря, растерзанного чёрными псами, чья могила без креста стала местом шабаша.