Фамилия Емирсалиев — редкий пример тюркско-арабского слияния в русской фамильной модели. Её основа — составное имя Емирсали (Эмирсали), где первая часть восходит к тюркскому «эмир» (военачальник, правитель, князь), а вторая — к арабскому «Сали» (сокращённая форма от Салих — праведный, благочестивый). Буквально имя можно перевести как «праведный правитель» или «благочестивый эмир». Такие двусоставные имена были характерны для народов Средней Азии и Кавказа, где исламская традиция смешивалась с местными титулами.

Фамилия образована по стандартной для русского языка патронимической схеме: к основе Емирсали добавили суффикс -ев, указывающий на принадлежность («сын Емирсали»). Подобная модель массово закреплялась в XIX–XX веках при выдаче паспортов и переписях населения в Казахстане, Киргизии, Узбекистане и среди тюркских народов Северного Кавказа. Если бы фамилия оформлялась по законам тюркских языков, она звучала бы как Емирсалиулы (у казахов) или Емирсали оглы (у азербайджанцев), но русификация через суффикс -ев сделала её привычной для документов на русском языке.

Географически Емирсалиев чаще всего встречается у казахов и кумыков. У казахов имя Эмирсали (вариант — Амирсали) известно с XIX века, его давали в честь уважаемых предков-аксакалов, сочетавших светскую власть и религиозное благочестие. У кумыков, живущих в Дагестане, фамилия могла закрепиться за потомками местных сельских старшин или кадиев, носивших это имя. В обоих случаях предки носителя фамилии, скорее всего, не были знатными эмирами в прямом смысле — имя давалось как пожелание или в память о религиозном авторитете.

Отличительная черта фамилии — сохранение начального «Е» вместо привычного «А» (Амирсалиев). Это указывает на региональные диалектные особенности: в некоторых тюркских говорах звук «а» под влиянием соседних гласных переходил в «е» (явление умлаута). Поэтому написание Емирсалиев — не ошибка, а маркер конкретной локальной традиции, скорее всего казахской или каракалпакской. По данным открытых баз, фамилия почти не встречается за пределами постсоветского пространства, что подтверждает её позднее закрепление в XX веке.