Фамилия Стуликов — это классический пример русской фамилии, образованной от личного прозвища по модели с суффиксом -ов. Этот суффикс указывал на принадлежность: Стуликов буквально значит «сын Стулика», «из рода Стулика». Само прозвище Стулик и стало основой, вокруг которой выстроилась вся родовая история.

С этим прозвищем связано несколько версий, и ни одна из них не выглядит натянутой. Самая очевидная отсылает к нарицательному «стул». Но здесь важно не спешить с выводами: вряд ли предка звали в честь предмета мебели. Скорее, Стуликом в насмешку называли «сидня» — человека домоседливого, бездеятельного или просто нерасторопного. Прозвища, высмеивающие манеру поведения или характер, в крестьянской среде встречались на каждом шагу, так что эта версия имеет под собой прочное бытовое основание.

Вторая версия уводит в сторону глагола «стулить», то есть «прикрывать, укрывать». В старину бытовало слово «стуль» — нечто скрываемое, оберегаемое. Если принять эту версию, то Стулик — не насмешливое прозвище, а имя-оберег, которое давали ребенку с пожеланием, чтобы он был под защитой, «укрыт» от бед и злых сил. Такая практика нецерковных имен была широко распространена на Руси, и в этом смысле Стулик вполне мог стать личным именем, не связанным с крестильным.

Существует и третья, более спорная гипотеза, выводящая имя Стулик из восточных личных имен с неясной этимологией. Она выглядит наименее убедительной: для центральной России, где фамилия встречается чаще всего, естественнее опираться на славянские корни. К тому же обе «русские» версии — и насмешливая, и обережная — хорошо объясняют форму прозвища без привлечения внешних заимствований.

В любом случае, фамилия Стуликов закрепилась за потомками человека по прозвищу Стулик. Процесс этот был долгим: окончательно русские фамилии оформились лишь к XVII–XVIII векам, поэтому говорить о точной дате и месте возникновения именно этой фамилии невозможно. Но сам факт, что она дожила до наших дней, делает ее живым свидетелем той эпохи, когда личное прозвище превращалось в семейное имя, а славянская письменность и бытовая культура сплетались в единую нить родовой памяти.