Фамилия Сулыненкова — женская форма от Сулыненков, а та, в свою очередь, образована от прозвища или нецерковного имени Сулыня. Разберём эту основу. Слово «сула» в русских говорах имело несколько значений: так называли судака, а также рыбу вообще (сравните с украинским «сула» — рыба), но чаще всего — это было ёмкое прозвище. В псковских и тверских говорах «сула» означала сплетницу, болтунью, человека, который «сулит» — обещает или наговаривает. В олонецких диалектах «сулить» значило «обещать», а «сула» — обещание. Таким образом, Сулыня — это человек, который много обещает или любит посудачить. Не исключён и вариант, что прозвище дали за рыбный промысел или за любовь к рыбе.

Модель образования фамилии — двойная. Сначала к основе «Сулын(я)» добавили патронимический суффикс -енк-, характерный для восточноукраинских и южнорусских земель (сравните: Коваленко, Павленко). Суффикс -енк- в этой модели указывал на потомка: Сулыненков — буквально «сын Сулыни». Затем фамилия русифицировалась окончанием -ов, что типично для фамилий, пришедших в великорусскую среду из украинского или белорусского пограничья. Такой гибрид — чисто русское окончание при малороссийском суффиксе — встречается нечасто и выдаёт миграцию носителей.

Географически фамилия редкая. По данным современных телефонных справочников и архивов ЗАГС, основные очаги Сулыненковых — Белгородская, Курская и Воронежская области. Это исторические земли Слобожанщины и южного пограничья, где смешивались переселенцы с Украины и великорусское служилое население. В этих краях прозвище Сулыня могло закрепиться за человеком бойким, говорливым или, наоборот, за тем, кто славился пустыми обещаниями — «сулил, да не дал».

В отличие от более частых фамилий на -енко (вроде Сулименко или Суленко), форма Сулыненков сохранила редкий «ы» в корне и двойной суффикс, что делает её ценной для ономастики. Это не «испорченное» написание, а закономерное диалектное произношение: в южнорусских говорах «и» после шипящих и твёрдых согласных часто переходило в «ы» (ср. «жыть», «шырокий»). Поэтому Сулыненков — не искажение, а живая фонетическая форма, застывшая в документе.