Фамилия Лозовягина — женская форма фамилии Лозовягин, которая на первый взгляд кажется прозрачной, но при ближайшем рассмотрении ставит перед этимологом несколько загадок. Основа «лоз-» сразу отсылает к иве, лозе, но суффикс «-яг-» (сравните: дворняга, бродяга, работяга) в русских фамилиях встречается редко и обычно образует прозвища по характерному признаку или действию. Так что Лозовягин — это не просто «сын того, кто живёт у лозы», а, скорее всего, прозвище человека, которого в своё время прозвали Лозовяга.

Кем мог быть этот Лозовяга? Самая прямая версия — человек, связанный с лозой: плетельщик корзин, лозоплёт, или же тот, кто жил в местности, богатой ивняком. Но суффикс «-яг-» часто придаёт слову оттенок небрежности или даже пренебрежения (ср. «доходяга», «гуляка»). Поэтому не исключено, что Лозовягой дразнили кого-то высокого и худого, как прут, или, наоборот, вялого, «гнутого», как лоза. В народе могли обыграть и переносное значение: «лозой» иногда называли не только растение, но и длинный, гибкий предмет — например, так могли прозвать долговязого человека.

Интересно, что фамилия Лозовягин — довольно редкая и имеет яркую региональную привязку. По данным переписей и архивов, она встречается преимущественно в Воронежской, Липецкой и Тамбовской областях, то есть на территории бывшего «Дикого поля» и Черноземья, где лозовые заросли по берегам рек были привычным ландшафтом. В этих краях слово «лозняк» и производные от него активно использовались в топонимах — отсюда множество деревень с названиями Лозовое, Лозовка.

Мужская форма Лозовягин образована по стандартной модели: к основе прозвища добавили притяжательный суффикс «-ин», означающий «сын Лозовяги» или «человек из семьи Лозовяги». Сословная принадлежность предков могла быть разной: в документах XVIII–XIX веков Лозовягины часто числятся однодворцами и государственными крестьянами, что характерно для южнорусских фамилий, не имевших дворянского корня. В отличие от более частых Лозовых, Лозановых или Лозовских, фамилия Лозовягин сохранила редкий словообразовательный нюанс, который и делает её ценной для историка языка: она показывает, что в русской народной среде прозвища могли возникать по самым неожиданным моделям, минуя книжные шаблоны.