Фамилия Мурдий (в некоторых написаниях — Мурдие) — редкий пример русской фамилии, образованной напрямую от прозвища, без привычных суффиксов -ов или -ин. Вместо «Мурдиев» или «Мурдин» закрепилась форма, которая по сути законсервировала само прозвище в именительном падеже. Такая модель встречается в основном у фамилий украинского или белорусского происхождения, но в русской среде она тоже бытовала, особенно на северо-западе страны.

Сам корень прозвища — тёмный, и этимологи до сих пор спорят, от какого слова его отталкивать. Первая версия связывает прозвище с диалектным глаголом «мурдать». В разных говорах он означал «бить», «колотить», а в переносном смысле — «браниться», «сердиться». Если так, то Мурдием могли прозвать человека вспыльчивого, неуживчивого, с тяжёлым характером, который легко выходил из себя и лез в драку.

Вторая гипотеза уводит нас к карельскому языку, где слово murda значит «ломать». В этом случае прозвище могло закрепиться за человеком неловким, который вечно что-то ронял, портил или разбивал. Такое прозвище давали скорее с усмешкой, чем со злобой, и оно могло относиться к неуклюжему работнику или ребёнку, который ничего не мог удержать в руках.

Есть и третья версия, экзотическая, но не лишённая логики. В эстонском языке слово murd переводится как «дробь» — в смысле охотничьей дроби. Если верить этой гипотезе, то прозвище Мурдий могло закрепиться за охотником, либо за тем, кто изготовлял дробь или торговал ею. Версия выглядит заманчиво, но она слабее первых двух: слишком узкое значение, чтобы стать устойчивым прозвищем, и слишком мало следов такого употребления в документах.

Скорее всего, перед нами прозвище, которое дали по характеру или поведению — либо вспыльчивому драчуну, либо неловкому человеку. Карельская версия с «ломать» выглядит даже правдоподобнее эстонской, потому что северо-западные земли, где русские плотно контактировали с карелами, дали много подобных прозвищ, перешедших в фамилии.

Точное место и время возникновения фамилии Мурдий назвать сложно. Фамилии в крестьянской среде окончательно закрепились только к концу XIX века, а до этого прозвище могло передаваться по наследству неформально, без записи в документах. Поэтому о конкретном родоначальнике мы можем только догадываться.

Сама фамилия — редкая, и это делает её интересной для носителя: она сохранила почти первозданный вид прозвища, не обросла типовыми суффиксами и не растворилась в массе однофамильцев. Это живой след того, как несколько веков назад человека выделили из толпы одним метким словом.