Фамилия Праотцев — редкий случай в русском ономастиконе: она произведена не от имени, ремесла или внешности, а от понятия, которое в народной культуре наделяли особым смыслом. Основа здесь — нарицательное «праотец», то есть «прародитель, родоначальник поколения», а в более широком понимании — просто «предок». Суффикс -ев указывает на притяжательную модель: «чей?» — праотцев, то есть сын, потомок того, кого звали Праотцем.

Но как прозвище Праотец могло закрепиться за конкретным человеком? Самая правдоподобная версия — охранительная. В дохристианской и раннехристианской традиции имя могло выполнять функцию оберега: называя ребенка Праотцем, родители как бы отдавали его под покровительство духов предков. Считалось, что такое имя отпугивает злые силы, которые якобы не тронут того, кто уже «под защитой» старших рода. Подобная практика известна у многих славянских народов, когда ребенку давали «защитное» прозвище с явным сакральным подтекстом.

Менее вероятно, но тоже возможно, что прозвище закрепилось за человеком, который в общине слыл хранителем традиций, знатоком родословия или просто был самым старшим — «как праотец». Однако прямых письменных свидетельств об этом нет, поэтому такая трактовка остается лишь догадкой.

Отдельно стоит сказать об искусственном происхождении. Такие фамилии нередко возникали в духовной среде: семинаристам при поступлении меняли или давали новые фамилии по библейским мотивам, церковным праздникам или богословским понятиям. «Праотец» — слово из церковнославянского обихода, им обозначали ветхозаветных патриархов. Поэтому не исключено, что фамилия Праотцев появилась именно в семинарских стенах, а не в крестьянской среде. В пользу этой версии говорит и книжный, а не разговорный характер основы: в живой речи прозвище скорее звучало бы как Праотцов или Праотцев с ударением на первый слог, но письменная фиксация сохранила именно форму с -ев.

Историческая география фамилии невелика, и это тоже показатель ее редкости. Встречается она преимущественно в центральных губерниях России, где было сильно влияние церковных школ. Точных данных о первых носителях нет, но сам факт, что фамилия не раздробилась на множество региональных вариантов, говорит о ее позднем и, скорее всего, единичном возникновении.

Так что перед нами фамилия-загадка: она могла быть и оберегом от невзгод, и следом семинарской книжности. Обе версии имеют право на жизнь, но вторая — искусственное происхождение — выглядит убедительнее хотя бы потому, что объясняет, почему столь значимое слово не стало массовым прозвищем, а осталось единичным фактом.