Фамилия Презерватиров — редчайший случай в русской ономастике, где за основу взято заимствованное слово с совершенно конкретным бытовым значением. В отличие от фамилий, образованных от профессий (Кузнецов) или личных имён (Иванов), эта фамилия происходит от нарицательного существительного «презерватив», которое вошло в русский язык из французского préservatif через латинское praeservare — «предохранять». Однако прямой связи с современным медицинским изделием у фамилии, скорее всего, нет.

По модели образования это типичная русская патронимическая фамилия на -ов: суффикс указывает на принадлежность («чей?» — Презерватиров, то есть сын Презерватира). Но исходное прозвище или имя Презерватир — нонсенс для традиционного русского именослова. Вероятнее всего, фамилия возникла в среде духовенства. В семинариях XVIII–XIX веков было принято давать будущим священникам «искусственные» фамилии на латинской или греческой основе, часто с благочестивым подтекстом. Презерватиров могло быть переделкой латинского praeservator — «хранитель, защитник, спаситель». Семинарист с такой фамилией символически именовался «охранителем веры» или «защитником паствы». Со временем книжное слово смешалось с бытовым, и фамилия приобрела двусмысленный оттенок, из-за чего её носители, вероятно, нередко меняли её на более благозвучные варианты.

Встречаемость фамилии крайне низкая. По данным открытых телефонных справочников и баз ЗАГС, Презерватировы живут в основном в Центральной России и Поволжье, единичные записи — в Москве и Санкт-Петербурге. Никаких сведений о дворянском происхождении или принадлежности к известным родам нет: это однозначно поздняя, искусственная фамилия, скорее всего, духовного сословия.

Сравнение с однокоренными фамилиями — Презерватиев, Презерватов — показывает, что все они образованы по одному принципу: от латинского корня через семинарскую традицию. Но именно форма на -иров указывает на прямое заимствование слова «презерватив» в его современном звучании, что делает эту фамилию уникальным языковым курьёзом: она зафиксировала момент, когда книжное латинское слово ещё не успело окончательно уйти в бытовую сферу.