Фамилия Рончинский не говорит о происхождении прямо — она загадывает загадку, и у нее есть как минимум два разгадки. Первая ведет к северным морям, вторая — к украинскому глаголу, описывающему человеческую неловкость. Обе версии имеют право на жизнь, и обе по-своему интересны.

Начнем с той, что звучит солиднее. Прозвище Рончина могло восходить к нарицательному «рончина» — так называли парусно-гребное промысловое судно северных славян. Если это так, то предок носителя фамилии был человеком, связанным с морем: судостроителем, моряком или владельцем такого судна. Прозвище по роду занятий — распространенная практика: человека называли не по имени, а по тому, чем он зарабатывал на хлеб. И это прозвище закреплялось за ним настолько прочно, что переживало его самого и переходило к детям.

Вторая версия ведет нас на юг, к украинскому языку. Рончинский может быть отчеством второго порядка: Рончинский — сын Рончина — внук Рончи. В этом случае в основе лежит прозвище Ронча, образованное от глагола «ронити», то есть «ронять». Рончей могли прозвать рассеянного человека, который вечно что-то терял, или неумелого работника, у которого все валилось из рук. Согласитесь, живая и меткая характеристика — такие прозвища давали не со зла, а для того, чтобы сразу было понятно, о ком речь.

Какую версию считать более правдоподобной? Тут важно вот что: суффикс -ский в фамилии указывает на географическую или топонимическую основу, но в данном случае он работает иначе. Фамилии на -ский, образованные от прозвищ, встречаются реже, чем от названий мест, но все же встречаются. Модель «Ронча — Рончин — Рончинский» выглядит логичной и естественной для славянской ономастики. Версия с судном красива, но упирается в вопрос: насколько широко слово «рончина» бытовало в прозвищной традиции? Если оно было редким, то и прозвище от него вряд ли бы прижилось. Хотя полностью исключать морской след нельзя — северные территории дали много фамилий, связанных с промыслами.

Фамилия Рончинский — редкая, и это делает ее особенно ценной для семейной истории. Она не стерлась в массовом употреблении, не потеряла свою форму. Передаваясь из поколения в поколение, она сохранила память о том, как когда-то назвали человека — либо по делу его рук, либо по его рассеянности. И потомок, который сегодня носит эту фамилию, держит в руках ключ к двум разным историям: одна пахнет соленой водой и смолой, другая — пылью мастерской, где у неудачливого работника все валилось из рук. Какая из них ближе к правде — вопрос архивов и семейных преданий, но сам выбор между ними уже делает фамилию живой.