Фамилия Мельчариков — редкий случай, когда прозвище, лёгшее в основу, почти наверняка связано не с характером человека, а с его ремеслом, причём ремеслом довольно специфическим. Разбираем слово по косточкам: корень здесь — «мельч-», который восходит к глаголу «мельчить» — делать мелким, дробить, крошить. Суффикс «-арик» указывает на деятеля, того, кто этим занимается постоянно. Получается, Мельчарик — это человек, который «мельчит», то есть дробит что-то в пыль или в мелкую крошку. А финальное «-ов» — стандартный русский патронимический суффикс, превративший прозвище отца в фамилию сына: «сын Мельчарика».

Самая вероятная профессиональная версия ведёт нас на мельницу. Мельчариком могли назвать не самого мельника (хозяина), а его работника, который занимался самой тяжёлой частью процесса — размалывал зерно в муку. В диалектах слово «мельчить» прямо означало «молоть», «размельчать». Однако есть и другой, более узкий смысл. В некоторых регионах «мельчить» говорили про толчение соли или перца в ступке — так могли прозвать торговца пряностями или аптекаря, толкущего ингредиенты для снадобий. Но в крестьянской среде, откуда и вышли носители фамилии, первая версия — мельничный подручный — выглядит убедительнее.

Важная деталь: фамилия образована не от имени или названия животного, а от глагольной основы с суффиксом деятеля. Это ставит её в один ряд с такими фамилиями, как Толкачёв (от «толкач»), Стукачёв (от «стукач» в значении молотобоец) или Секачёв. Все они указывают на конкретное физическое действие, которое предок выполнял изо дня в день.

С точки зрения географии, фамилия крайне редкая и, скорее всего, имеет северное или центральное происхождение — там, где были развиты водяные мельницы и устойчив говор с глаголом «мельчить». В южных говорах чаще употребляли «молотить» или «дробить». Написание с буквой «ч» (Мельчариков, а не Мельщиков) сохранило живую разговорную форму прозвища.

Таким образом, Мельчариков — это не про «мелкого» человека, а про того, кто делал мелко. Фамилия — прямой потомок профессии, от которой не осталось почти ничего, кроме самого слова.