Фамилия Ноготысый — один из самых ярких примеров русской прозвищной фамилии, где основа читается буквально и сразу вызывает образ. В отличие от большинства фамилий на -ов/-ев, образованных от крестильных имён, Ноготысый принадлежит к архаичному пласту так называемых «говорящих» прозвищ, которые закреплялись за человеком по заметной внешней или поведенческой черте.

Разбор состава прозрачен: «ноготь» + суффикс -ыс-, который в русском языке редок и встречается в единичных прилагательных (ср. «пупырышек», «волосы» — с другим значением). Фактически Ноготысый — это «тот, у кого ноготь» или «ногтистый». Суффикс -ыс- здесь выполняет усилительную роль, подчёркивая избыточность признака: не просто человек с ногтями, а обладатель необычайно длинных, толстых или неопрятных ногтей. В народной среде такое прозвище могли дать либо за неряшливость (отсутствие ухода за руками), либо, наоборот, за некую физическую особенность — например, за врождённое утолщение ногтевых пластин (онихогрифоз).

Версия о связи с профессией (например, с работой, где ногти постоянно травмировались и деформировались) менее вероятна: для ремесленных прозвищ обычно использовали названия инструментов или продуктов труда, а не черты внешности.

По модели образования фамилия тяготеет к северорусскому или сибирскому ареалу. Тип на -ый (а не на -ов) — характерная черта фамилий, возникших из полных прилагательных, которые не успели перейти в стандартную патронимическую форму. Такие фамилии (Толстый, Косой, Грязный, Ноготысый) чаще встречались в среде черносошных крестьян и казачества, где прозвище могло закрепиться за родом без изменений.

В письменных источниках фамилия фиксируется крайне редко, что указывает на её локальный характер. Встречается она преимущественно в бывших владимирских и костромских землях, а также в Забайкалье — возможно, в результате переселений старообрядцев. Ударение, судя по логике прилагательного, падает на последний слог: Ноготы́сый.

Современному носителю стоит помнить: при всей кажущейся курьёзности, фамилия Ноготысый — не искажение и не ошибка записи, а прямое свидетельство того, как в русской деревне XVII–XVIII веков могли «окрестить» человека по самой заметной детали, не вкладывая в это ни насмешки, ни обиды.