Фамилия Тэлин — редкая и нестандартная для русского уха. Её разбор не укладывается в привычные схемы, где суффикс -ин указывает на принадлежность к отцу (чей сын? — Тэлин). Проблема в основе: в русском языке нет распространённого имени или прозвища Тэля. Поэтому первая и самая вероятная версия — фамилия нерусская по происхождению, адаптированная к русской модели на -ин.

Скорее всего, перед нами русифицированная форма какой-то восточной или тюркской фамилии. Например, у татар, башкир или народов Кавказа распространены фамилии, оканчивающиеся на -ов/-ев, но при записи в русских документах XIX — начала XX века звук «т» в начале и конечное «ин» могли закрепиться из-за особенностей произношения. Основа «Тэл» может восходить к тюркскому «тел» — язык (как орган или как речь) или к «тил» — желание, воля. В таком случае Тэлин — это «сын человека, которого прозвали Языкастым» или «потомок того, кто говорил от имени рода». Прямых аналогов в русском ономастиконе нет, что делает фамилию ярким маркером межэтнического контакта.

Вторая версия, более спорная, связывает фамилию с диалектным русским словом. В некоторых говорах «тэля» — это искажённое «теля» (телёнок). Но тогда форма должна была бы быть Телятин или Телкин, а не Тэлин. Скорее всего, здесь сыграл роль случайный графический сбой: в старых метриках букву «ё» или «е» могли записать как «э» из-за неграмотности писаря или местного акцента. Тогда Тэлин — это вариант фамилии Те́лин, образованной от имени Тёла (уменьшительное от Терентий или Матвей). Но это лишь догадка, подкреплённая тем, что фамилия Телин встречается чаще, чем Тэлин.

Географически фамилия Тэлин почти не привязана к какому-то одному региону России. Единичные носители встречаются на Урале и в Сибири — в местах, куда в XIX веке ссылали татар и башкир, а также среди потомков крещёных калмыков. В отличие от массовых фамилий вроде Иванов или Кузнецов, Тэлин не даёт подсказки о сословии предков: это мог быть и крестьянин, и отходник, и мелкий торговец. Единственное, что можно сказать с уверенностью: фамилия молодая в письменной фиксации (не раньше середины XIX века) и её носители почти наверняка были двуязычными — говорили и на родном наречии, и по-русски.