Фамилия Акульшина — одна из тех, что хранит в себе сразу несколько возможных историй, и разобраться в них помогает не только лингвистика, но и география. Если отбросить шаблонные объяснения, самое надёжное, что можно сказать: её основа — старинное русское имя или прозвище Акульша. А вот откуда взялось само это имя, тут начинается самое интересное.

Первая и наиболее вероятная версия ведёт к латинскому имени Акила, что значит «орёл». В народной среде это редкое церковное имя быстро обросло уменьшительными формами: Акул, а затем и Акульша. Суффикс -ш- в таких именах (как Тимоша, Якуша) указывал на просторечное, бытовое происхождение. Скорее всего, основатель рода Акульшиных был человеком из простого сословия — крестьянином или ремесленником, которого в быту звали не полным именем, а домашним Акульша. Фамилия на -ин закрепилась за потомками как указание на принадлежность: «чей?» — Акульшин, то есть сын или внук Акульши.

Вторая версия, хоть и менее распространённая, но не менее любопытная, выводит фамилию из топонима. В Белоруссии, в Мозырском районе, действительно существует село Акульша. Если предки носителя фамилии были выходцами оттуда, прозвище Акульша могло закрепиться за переселенцем по месту прежнего жительства. Такая модель образования фамилий встречается реже, чем патронимическая, но полностью исключать её нельзя — особенно если учесть, что в тех краях фамилии на -ин от названий деревень не редкость.

Спорных моментов в этимологии немного. Версия с «орлом» самая правдоподобная: она опирается на живую народную традицию переделывать календарные имена, а Акила — имя известное по святцам. Альтернатива с селом слабее, но имеет право на существование как региональная гипотеза.

Среди известных носителей фамилии — фигура неоднозначная и трагическая. Родион Михайлович Акульшин (1896—1990) начинал как писатель, воспевавший русскую деревню и природу в 1920-е годы. Война перечеркнула всё: он попал в немецкий плен, а после освобождения, чтобы избежать репрессий СМЕРШа, сменил фамилию на Березов. В эмиграции в США он публиковал стихи и прозу, но в историю литературы вошёл прежде всего как свидетель коллективизации — её жестокости он описывал по личным впечатлениям 1930-х годов в российской провинции.