Фамилия Блашкин — редкий случай, когда за привычным русским суффиксом -ин скрывается неочевидная и запутанная основа. Если сразу смотреть на корень, то он восходит к диалектному слову «блажь». В старых говорах «блажь» означала не просто каприз, а целый спектр состояний: упрямство, своенравие, временное помрачение ума или сумасбродство. Человека, склонного к неожиданным поступкам, живущего в мире фантазий, могли прозвать Блажь или Блажка.

Но почему в фамилии пишется «ш», а не «ж»? Здесь сработал механизм, типичный для живой речи. Сначала в основе произошло чередование «г» и «ж» (от общеславянского *бълзь), а затем, в позиции перед глухим согласным, «ж» закономерно оглушилось до «ш». Так прозвище Блажка превратилось в Блашка. Именно от этой разговорной формы — Блашка — и образована фамилия через простой патронимический суффикс -ин, означающий «чей?»: сын Блашки, значит, Блашкин.

Такая словообразовательная модель — одна из самых массовых в русской ономастике, но основа делает эту фамилию заметной. Она не имеет отношения к польским или украинским корням (хотя похожие звучания встречаются в западных говорах), а чисто русская, диалектная. Прозвище Блашка не несло комплиментарного оттенка: его давали скорее с лёгкой укоризной чудаку, мечтателю, человеку со странностями.

В словарях русских фамилий (например, у Б. Унбегауна или В. Никонова) прямое упоминание «Блашкин» встречается редко, что косвенно указывает на локальный характер фамилии. Скорее всего, она закрепилась в какой-то одной местности — возможно, в северных или центральных губерниях, где слово «блажь» было особенно употребительно. В отличие от фамилий на -ский, которые часто указывали на дворянское происхождение или географическую привязку, Блашкин — типично крестьянская или мещанская фамилия, возникшая из уличного прозвища.

Сегодня фамилия Блашкин встречается, но не повсеместно. Её носители могут с удивлением обнаружить, что их предок был не злым и не глупым, а просто человеком «с причудами» — тем, кого в деревне называли блажным. В этом смысле фамилия сохранила живую черту народной психологии: отношение к нестандартному поведению.