Фамилия Грибушенко — один из ярких примеров того, как южнорусские и украинские говоры переосмыслили, казалось бы, простую основу. В отличие от «грибных» фамилий центральной России (Грибов, Грибков), здесь сработала не суффиксация, а уменьшительно-ласкательная форма личного имени или прозвища.

Корень здесь — «Гриб», но фамилия образована не от слова «гриб» напрямую. Сначала появилось прозвище Гриб, а от него — производное Грибуш, с характерным для украинской и белорусской антропонимии суффиксом -уш-. Такие формы (Ивануш, Петруш, Грибуш) часто давали детям или молодым людям, подчеркивая их принадлежность к роду: «маленький Гриб» или «сын Гриба». А финальное -енко — классический патронимический суффикс, который в XVII–XVIII веках в Левобережной Украине (Черниговщина, Полтавщина, Слобожанщина) закрепился как маркер потомка. Итак, Грибушенко — это «внук или сын Грибуша», то есть человека, которого в семье звали ласково по прозвищу Гриб.

Что означало само прозвище Гриб? Вероятнее всего, оно указывало на внешность или характер. Грибом в народе называли приземистого, коренастого человека, либо того, кто был неразговорчив, «рос в землю», как гриб. Реже — собирателя или продавца грибов, но прозвища по ремеслу обычно давали с другими суффиксами (Грибник, Грибовод), а Гриб — это скорее образная характеристика.

Географически фамилия Грибушенко плотно привязана к восточной Украине и югу России. По переписям XIX века, большинство носителей встречалось в Харьковской, Полтавской и Екатеринославской губерниях. В современной России она чаще всего фиксируется в Белгородской, Воронежской и Курской областях — то есть на территориях, которые исторически входили в Слобожанщину, где украинский патроним на -енко смешался с русской фамильной системой.

Любопытная деталь: если бы фамилия образовывалась по великорусскому образцу, она звучала бы как Грибушин или Грибушкин. Форма на -енко чётко указывает, что предок носителя был из среды украинского казачества или крестьянства, где такие «уменьшительные» патронимы были нормой. В русских же говорах Грибушенко воспринимается как нечто чужеродное, «хохлацкое» — и это исторически верно.