Фамилия Мололкин образована от прозвища Мололка, которое, в свою очередь, восходит к глаголу «молоть». В.И. Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» определяет это действие как «растирать, мозжить треньем и гнетом, обращать что-либо в крупку, в муку, в порошок, особенно посредством жерновов». Смысловая цепочка здесь проста и прозрачна: человек, чьим ремеслом был помол зерна, получал прозвище Мололка, а его дети и внуки уже носили фамилию Мололкины.

Словообразовательная модель типична для русских фамилий: суффикс -ин указывает на принадлежность к роду, отвечая на вопрос «чей?». То есть Мололкин — это «сын Мололки», потомок мельника. Такая схема, когда основой становилось не крестильное имя, а прозвище по занятию, была широко распространена в среде крестьянства и посадских людей, где ремесло или промысел определяли место человека в общине.

Само прозвище Мололка звучит несколько фамильярно, с уменьшительным оттенком. Вряд ли так называли уважаемого владельца мельницы, скорее — работника, подручного, того, кто приставлен к жерновам. Возможно, прозвище закрепилось за человеком суетливым, говорливым, который «мелет языком», то есть пустословит. В говорах глагол «молотить» имел и переносное значение «говорить вздор», и прозвище Мололка могло отражать не профессию, а особенность характера — болтливость.

Обе версии имеют право на существование, но «профессиональная» выглядит убедительнее. Фамилии, образованные от названий занятий, встречаются значительно чаще, чем от черт характера, и в основе их обычно лежит конкретное действие, а не абстрактное качество. К тому же в северных и центральных губерниях России, где распространена эта фамилия, мельничное дело было обычным крестьянским промыслом.

Интересно, что фамилия Мололкин не получила широкого распространения и встречается довольно редко. Возможно, потому, что в официальных документах чаще фиксировали более «благозвучные» варианты — Мельников, Молотков, а прозвище Мололка оставалось домашним, внутрисемейным. Тем не менее она сохранила живую связь с народной речью, с тем миром, где жернова были такой же привычной частью быта, как печь или колодец.