Фамилия Негодин происходит от мирского имени Негода, которое в древнерусском языке не несло того резко отрицательного смысла, что современное слово «негодный». В старину так могли назвать ребенка не в укор, а с обережной целью: считалось, что «плохое» имя отпугнет злых духов и не привлечет завистников. Поэтому Негодой часто называли желанного и любимого наследника, желая ему спокойной судьбы без лишнего внимания.

Мирские имена, образованные от прилагательных с отрицанием «не-», были на Руси довольно распространены. Они работали как словесный оберег: Некрас, Немил, Неждан, Неустрой — все эти имена призваны были «обмануть» нечистую силу, показав ей, что ребенок не представляет ценности. Негода стоит в этом же ряду, хотя его основа несколько сложнее для толкования.

Разбираем словообразовательную модель. Фамилия построена по самой типичной для русских фамилий схеме: к основе Негода добавляется притяжательный суффикс -ин, указывающий на принадлежность. Отвечает она на вопрос «чей?» — то есть сын, внук или потомок человека по имени Негода. Такая модель чаще встречалась в северных и центральных русских говорах, тогда как на юге и западе предпочитали суффикс -ов. Если бы фамилия формировалась там, мы бы имели дело с формой Негодов, но нам известен именно вариант Негодин.

Впрочем, есть и вторая версия, которую не стоит сбрасывать со счетов. В некоторых говорах слово «негода» означало не просто «негодный», а «ненастье», «непогоду», «слякоть». В этом случае прозвище Негода мог получить человек, родившийся в плохую погоду, либо тот, кто имел мрачный, хмурый нрав, «как день ненастный». Такая трактовка менее очевидна, но вполне правдоподобна: прозвища по характеру или обстоятельствам рождения были в ходу не реже обережных имен.

Имя Негода фиксируется в старинных документах, что подтверждает его реальное бытование. Со временем, когда мирские имена ушли из обихода в XVII–XVIII веках, фамилия закрепилась за потомками и перестала восприниматься как характеристика человека. Сегодня она звучит необычно и даже вызывающе, но за ней стоит не брань, а древняя традиция защиты имени — попытка уберечь род от сглаза через нарочитое самоумаление.