Фамилия Незамаева звучит как застывший совет: «не замай», то есть «не трогай». Именно от этого старинного повелительного оборота и произошло прозвище Незамай, которое затем закрепилось в фамилии. Такой тип образования — от глагольной формы с частицей «не» — встречается в русских фамилиях нечасто, но метко: вспомним Недобитко, Незванцева или Неупокоева. Здесь же основа не просто запрет, а целая характеристика человека.

В диалектах слово «незамай» означало «не тронь», и прозвище это было двусмысленным. С одной стороны, так могли называть человека решительного и независимого, которого лучше не задевать, — того, кто мог постоять за себя. С другой стороны, бытовало и противоположное значение: «незамаем» звали неженку, недотрогу, того, кого берегли и оберегали от лишних прикосновений судьбы. То есть прозвище могло прилипнуть и к крепкому бойцу, и к изнеженному любимчику — контекст решал, какой оттенок вкладывали соседи.

Прозвище это не выдумка и не редкость: оно встречается в документах XVI–XVII веков. В 1550 году в списке тысячников по Боровску значится Незамай Иванович Потребинский — то есть человек с таким прозвищем входил в служилую элиту, в отборную тысячу лучших слуг. А в 1665 году Юрий Незамай упомянут как судья в войске переяславском, на землях современной Украины. Оба примера показывают: прозвище бытовало в разных слоях — от московского дворянства до казачьей старшины, и оба носителя занимали заметное положение.

Фамилия Незамаева образована по стандартной модели: к прозвищу Незамай добавили типичный русский суффикс принадлежности -ев, указывающий на «сына Незамая» или «человека из рода Незамая». Форма Незамаева — женская или родительная, а мужской вариант, Незамаев, встречается в документах чаще. Ударение, судя по произносительной традиции, падает на последний слог: Незама́ева.

Интересно, что фамилия сохранила архаичный глагол «замать», который в современном языке почти исчез, оставив лишь просторечное «замай» в значении «трогай». Так что каждый носитель фамилии Незамаева носит в себе кусочек древней речи, когда запрет превращался в имя, а имя — в родовое прозвание, которое пережило века.