Фамилия Поделец — редкий случай, когда корень слова почти прозрачен, а значение неочевидно. В её основе лежит глагол «поделить» или существительное «подел». На первый взгляд кажется, что перед нами прозвище человека, который делил что-то: землю, добычу, наследство. Но в русских говорах слово «подел» имело и более конкретный смысл — земельный надел, часть общего поля, доставшаяся крестьянину после передела общинной земли. Соответственно, Поделец — это тот, кто получил такой надел, или, что вероятнее, тот, кто участвовал в переделах, возможно, выборный крестьянин, следивший за справедливым распределением.

Суффикс -ец в этой фамилии указывает на лицо по действию или свойству: аналогично «купец» (от «купить»), «ловец» (от «ловить»). Модель образования типична для прозвищ, которые затем закрепились как фамилии, особенно в западных и южных регионах России, а также на Украине и в Белоруссии. В отличие от фамилий на -ов/-ин, которые часто означали принадлежность отцу («чей сын?»), форма на -ец фиксирует характеристику самого человека. Поделец — не «сын Подела», а сам Поделец, носитель прозвища по занятию или обстоятельству.

Встречается фамилия редко, и её география не привязана к одному региону. Отдельные носители известны на Смоленщине, в Брянской области и на западе Украины — там, где общинное землепользование с переделами сохранялось дольше всего. Можно предположить, что предок Поделец был либо крестьянином, активно участвовавшим в общинных сходах, либо получил прозвище за склонность к спорам о дележе. Второй вариант — ироничное прозвище человека, который «всё делит», то есть скупого или дотошного.

Словарь Б. Унбегауна не упоминает эту фамилию, что подтверждает её локальный и нечастый характер. Версия о связи с польским «podział» (раздел) или чешским «podělec» (негодяй, пройдоха) маловероятна для русской фамилии: чешское слово имеет резко негативный оттенок, а в русском контексте «поделец» звучит нейтрально и скорее бытово. Поэтому основной остаётся версия о земельном наделе и общинном дележе — она и логична, и подтверждается историей крестьянского быта.

Фамилия не получила широкого распространения и не обросла мифами. Это типичный пример прозвища, которое закрепилось за одним родом и сохранилось в памяти только благодаря случайности письменной фиксации.