Фамилия Слапогузова — один из тех случаев, когда прозвище предка застыло в виде отчества, а суффикс -ов выдаёт его «вотчинное» происхождение: «чей?» — Слапогузов, то есть сын или потомок человека по прозвищу Слапогуз. Основа здесь прозрачная, но не для современного уха. «Слапогуз» — это сложение двух слов: диалектного глагола «слапать» (слепить, сляпать, сделать наспех, кое-как) и «гуз» (зад, задняя часть, гузка у птицы). В прямом смысле так могли назвать неаккуратного портного или сапожника, который «слапал гузку» — то есть плохо, тяп-ляп пришил задник или подкладку. Но скорее всего прозвище носило ироничный или насмешливый характер и относилось к человеку неряшливому, небрежному в делах или даже в походке.

В русских говорах слово «гуз» имело и переносное значение — «задняя часть чего-либо», «оконечность». Отсюда и «гузка» (копчик у птицы, задняя часть снопа). Глагол «слапать» фиксируется в словаре Даля как просторечный, с оттенком пренебрежения. Таким образом, Слапогуз — не столько ремесленная кличка, сколько бытовое, «деревенское» прозвище, каких много: Недотыка, Неумывайка, Скоробогатов. Фамилия редкая, и её география, скорее всего, узкая — южнорусские или поволжские области, где диалектная лексика сохраняла такие формы.

С точки зрения словообразования фамилия типична для восточнославянской модели: прозвище на согласный + суффикс принадлежности -ов. Если бы прозвище оканчивалось на -а (Слапогуза), фамилия была бы Слапогузин. Вариант с -ов указывает на мужскую форму прозвища в именительном падеже. Встречаются однокоренные фамилии Слапугин, Слапогузов (с чередованием у/ы), но Слапогузова — именно женская форма от мужской, и в современных справочниках она фиксируется как производная.

Никаких сведений о дворянском или крестьянском происхождении фамилии нет — скорее всего, это крестьянская или мещанская фамилия, возникшая в среде, где прозвища давали по внешним признакам или привычкам. Фамилия не попала в списки знатных родов, и её носители, вероятно, были людьми простого звания. В ономастических словарях (например, у Б. Унбегауна) подобные «говорящие» фамилии рассматриваются как типичные для русской антропонимии XVII–XVIII веков, когда прозвища закреплялись за целыми семьями.