Фамилия Столповский звучит книжно и немного архаично, и это не случайно. В её основе лежит слово «столп» — старое, церковнославянское обозначение столба или башни. От этого же корня происходит и современное слово «столпотворение», которое напрямую связано с библейским сюжетом о Вавилонской башне. Согласно преданию, люди в гордыне решили воздвигнуть столп до небес, за что Бог наказал их, смешав языки, — так они перестали понимать друг друга и бросили общее дело. Поэтому первая версия происхождения фамилии отсылает именно к этому ветхозаветному эпизоду: прозвище Столп мог получить человек начитанный, либо тот, кто был причастен к строительству храмов, либо просто обладатель устойчивого, «столпообразного» характера.

Вторая, более приземлённая гипотеза связывает фамилию с чисто внешним признаком. Прозвище Столп могли дать очень высокому, прямому, сутуловатому или, наоборот, статному человеку — тому, кто выделялся в толпе, как столб. Эта версия выглядит правдоподобнее для крестьянской среды, где прозвища чаще отражали внешность или поведение, а не книжную учёность. Впрочем, обе версии не исключают друг друга: в разных местностях фамилия могла возникать независимо и по разным причинам.

Обратите внимание на суффикс. Форма на -ский указывает на типично дворянский или польско-украинский способ образования фамилий, часто от названия местности. Однако в случае со Столповским мы видим не топоним, а нарицательное слово, что встречается реже. Здесь сработала та же логика, что и с фамилией Розов: от слова «роза» образовали Розов (а не Розин), хотя по правилам суффикс -ов присоединяется к существительным мужского рода. Так и от «столпа» возникла фамилия Столповский, а не Столпин или Столпов. Это говорит о том, что фамилию формировали не по строгим академическим канонам, а по живому народному чутью языка.

Процесс становления фамилий на Руси растянулся на несколько столетий, поэтому точно сказать, когда именно и в каком селе появился первый Столповский, без серьёзных генеалогических изысканий нельзя. Ясно одно: фамилия эта не рядовая, она несёт в себе либо библейскую аллюзию, либо меткое уличное прозвище, и в обоих случаях её носитель в глазах окружающих был человеком заметным, «стоящим особняком».