Фамилия Жеранина — редкий пример, где женская форма закрепилась в документах прочнее мужской. Скорее всего, перед нами фамилия, образованная от прозвища или мирского имени Жераня. Суффикс -ин указывает на принадлежность: «чей?» — жеранин, то есть сын, потомок или человек из семьи Жерани. Мужской вариант должен звучать как Жеранин, но в быту и архивах могла закрепиться женская огласовка на -а, особенно если фамилия впервые попала в реестры через вдову или мать-одиночку.

Корень «жер-» в русских говорах многозначен. Самое прямое объяснение — от глагола «жерать» (южнорусское и белорусское «жерти», «жеру»), то есть есть с жадностью, много или торопливо. Прозвище Жераня могли дать человеку с отменным аппетитом, обжоре. Вторая версия связывает основу с диалектным «жердь»: жераня — долговязый, худой и высокий человек. Третья, менее вероятная, — от старинного имени Жеран (как вариант краткой формы от Евгений или Георгий в народной переделке), но письменных подтверждений этому почти нет.

Географически фамилия тяготеет к западнорусским и белорусским землям. Следы «жеря» как прозвища встречаются в псковских и смоленских говорах, а суффикс -аня характерен именно для северо-западной модели образования прозвищ (ср. Гуляня, Вертяня, Болтаня). В современных справочниках носители фамилии Жеранина фиксируются в основном в Тверской, Псковской областях и в Беларуси.

Если сравнивать с однокоренными фамилиями, то Жеранов и Жеряев встречаются чаще и явно образованы от тех же прозвищ. Редкость формы на -ина говорит о том, что род был немногочисленным и, вероятно, крестьянским: фамилии на -ин у крестьян в центральной России массово закреплялись только после отмены крепостного права. Дворянских ветвей с таким окончанием практически не бывает — у знати преобладали формы на -ов/-ев или -ский.

Таким образом, предок современных Жераниных, скорее всего, был крестьянином или ремесленником из западных губерний, получившим прозвище за свой рост или необычный аппетит. Фамилия сохранила живую народную основу и не подверглась книжной обработке — в этом её ценность как документального следа русской говорящей старины.