Фамилия Булашков — редкий случай, когда суффикс не даёт однозначной подсказки о происхождении. Формально перед нами типичная патронимическая модель на -ов: Булашков буквально значит «сын Булашка». Но вот сам Булаш — фигура загадочная. В русских говорах и документах XVI–XVII веков слово «булаш» не фиксируется как имя или прозвище, зато есть «буланый» — масть лошади (светло-жёлтая с чёрным хвостом и гривой). Отсюда первая и самая правдоподобная версия: Булаш — это либо человек с буланым цветом волос (светлый, соломенный), либо прозвище, данное по масти коня. В крестьянской среде, где лошадь была главным кормильцем, прозвище по её масти — дело обычное. Суффикс -аш в этом случае мог быть уменьшительным или просто разговорным, как в словах «головаш», «бородач».

Вторая версия, менее надёжная, выводит основу из тюркских языков. «Булаш» по-татарски или по-башкирски может означать «мешающий», «путающий» или даже «смутьян». Учитывая, что фамилия встречается в Поволжье и в южных регионах, где русские долго соседствовали с тюрками, такое заимствование прозвища не исключено. Но против этой версии говорит то, что тюркские прозвища обычно переходили в русские фамилии в более «чистом» виде (Булатов, Булашев), а не через уменьшительную форму на -к-.

Самое интересное в фамилии Булашков — её редкий суффиксальный ряд. Обычно фамилии от прозвищ на -аш образуются с суффиксом -ев (Булашев). Форма на -ов, да ещё с наращением -к-, встречается реже и указывает, что прозвище Булашко (с окончанием -о, как в украинских или южнорусских говорах) было закреплено в документах. То есть исходная форма, скорее всего, не Булаш, а Булашко — ласкательное от Буланый. Географически фамилия тяготеет к Курской, Воронежской и Ростовской областям, что подтверждает южнорусский след.

Сословного барьера у Булашковых не было: носителями могли быть и крестьяне, и однодворцы (особенно в Курской губернии), и мещане. В XIX веке фамилия встречается в метрических книгах как Булашковы и изредка как Булашковы (с ударением на второй слог). Вариативность написания объясняется тем, что «а» и «о» в безударном положении звучали одинаково, и писарь записывал на слух.