Фамилия Смёнкин — редкий случай в русской ономастике, где исходное слово почти стёрлось из языка. В ней сразу бросается в глаза суффикс -ин, который в русских фамилиях указывает на принадлежность: «чей сын?» — Смёнкин, то есть сын Смёнки. А вот с основой сложнее.

Самое правдоподобное объяснение: Смёнка — это уменьшительная форма от крестильного имени Семён. В русских говорах имя Семён нередко сокращали до Сёма, а через чередование гласных (ё/е) и добавление суффикса -к- (для ласкательности или пренебрежительности) получалось Смёнка, Смёнок. Механизм простой: Семён → Сёма → Смёнка → Смёнкин. Похожая модель есть у фамилий Сёмкин, Сёмин, но Смёнкин отличается тем, что корень потерял начальный гласный — это диалектная черта, характерная для северных и центральных областей России, где звуки могли «стягиваться» в быстрой речи.

Менее вероятная, но не исключённая версия — связь с диалектным словом «смёнка» (смена, замена) или с глаголом «сменить». В этом случае фамилия могла принадлежать человеку, который работал посменно, или получил прозвище за то, что часто менял место жительства или род занятий. Однако в говорах слово «смёнка» в значении «смена» встречается редко, и фамилия от него образовалась бы скорее как Сменкин (с буквой е). Написание через ё (Смёнкин) твёрдо указывает на произношение с ударным ё, что характерно именно для народных форм имени Семён.

По сословной принадлежности Смёнкины — почти наверняка крестьянская фамилия. Фамилии на -ин от прозвищ и уменьшительных имён в XIX веке массово закреплялись за бывшими крепостными и государственными крестьянами, особенно в северных и поволжских губерниях. Дворянских родов с такой фамилией не зафиксировано. Встречается она и сегодня редко, сосредоточена в основном в Ивановской, Владимирской и Нижегородской областях — то есть там, где имя Семён было особенно популярно, а говор позволял «съедать» гласные.

Таким образом, предок носителя фамилии Смёнкин — скорее всего, крестьянин по имени Семён, которого в деревне звали ласково или пренебрежительно Смёнкой. Фамилия сохранила живую народную фонетику, не затронутую книжной нормой, и это делает её ценным свидетельством русской диалектной речи XIX века.