Фамилия Бутенёв — один из тех случаев, когда за простым звучанием кроется несколько возможных историй, и разобраться в них интереснее, чем кажется. В основе фамилии лежит прозвище Бутень, а вот что оно означало — вопрос открытый.

Самая прямая версия отсылает к диалектному глаголу «бутеть», то есть полнеть, толстеть. В псковских говорах действительно бытовали слова «бутеня» и «бутря» — так называли дородных, грузных людей. Если это так, то прозвище Бутень дали человеку крупного телосложения, и оно точно и беззлобно описывало его внешность.

Но есть и другой путь. В тех же северо-западных русских говорах «бутной» значило «шумный, крикливый, буйный». Прозвище Бутень могло характеризовать не внешность, а нрав — громкий, беспокойный человек, задира. Такое объяснение не менее правдоподобно: прозвища по характеру давали не реже, чем по внешним признакам.

Наконец, третья версия уводит в сторону от человека к растению. Бутом в некоторых областях называли зеленый лук. Не исключено, что Бутенем могли прозвать огородника или торговца луком — по роду занятий. Эта гипотеза слабее двух первых, но полностью отбрасывать её не стоит: прозвища от названий растений и продуктов встречаются сплошь и рядом.

Фамилия образована по стандартной русской модели: к основе Бутень добавился суффикс принадлежности -ев, и получилось Бутенёв. Ударение на последнем слоге — верный признак того, что в основе было слово «Бутень» с мягким знаком, а не «Бутен».

Из реальных носителей фамилии стоит упомянуть дипломата Аполлинария Петровича Бутенева (1787–1866). Он был послом в Константинополе, в 1833 году подписал знаменитый трактат Ункияр-Искелесси, надолго определивший отношения России и Османской империи, а позже представлял страну в Риме. Его пример показывает, что фамилия не была исключительно крестьянской или купеческой — носители её встречались и в высших слоях общества.

Таким образом, Бутенёв — фамилия с прозрачной, но неоднозначной этимологией. Скорее всего, её родоначальник был либо полным человеком, либо обладателем громкого голоса и крутого нрава. Обе версии имеют под собой диалектную почву, и выбрать между ними без точных записей XVII века невозможно.