Фамилия Глуховеров — один из ярких примеров того, как русская модель образования фамилий сталкивается с диалектной лексикой. С точки зрения словообразования, она построена по схеме «прозвище + -ов»: от основы Глуховер, которая в свою очередь является сложением двух слов. Первая часть — «глухой» (в значении «неслышащий» или «глухой, удаленный»), вторая — «вера». То есть буквально Глуховер — это «глухой к вере» или «тот, кто не слышит веры». В народной среде так могли прозвать скептика, человека, равнодушного к религии, или того, кто не соблюдал обряды.

Однако есть и вторая, менее очевидная версия. В русских говорах слово «глуховер» могло обозначать не столько качество, сколько конкретное лицо — например, человека из старообрядческой среды, который «заглушал» веру, то есть скрывал её от преследований. Учитывая, что многие староверы селились в глухих лесах (отсюда и «глухой»), прозвище могло закрепиться за выходцем из такого поселения. В этом случае фамилия несёт не оценочный, а территориально-конфессиональный оттенок.

По суффиксу -ов фамилия принадлежит к самой массовой русской модели, характерной для центральных и северных регионов. Встречается она преимущественно в Поволжье и на Урале — в документах XVIII–XIX веков Глуховеровы записаны среди крестьян и мещан Саратовской, Самарской и Оренбургской губерний. Это типичная «географическая привязка» для фамилий, образованных от прозвищ, описывающих внутренние качества: редкая концентрация в одном ареале говорит о том, что прозвище дали не везде, а в конкретной среде.

Стоит отличать Глуховерова от внешне похожей фамилии Глухов — та образована от названия города Глухов (ныне Сумская область Украины) или от топонима «глухой» (лес, овраг). Глуховеров же однозначно указывает на прозвище, а не на место жительства. В словарях русских фамилий (например, у Б. Унбегауна) эта модель разбирается в разделе сложных прозвищ, где «глухой» соединяется с отвлечённым понятием — аналогично фамилиям Доброверов, Кривоверов, Суховеров.

Таким образом, предки Глуховеровых были людьми, чья необычная репутация в вопросах веры дала им стойкое прозвище. Оно не обязательно означало атеизм — скорее, нестандартное, возможно, скептическое отношение к церковной догме, что в крестьянской среде было редкостью и сразу бросалось в глаза.