Фамилия Пекушов с большой вероятностью связана не с профессией или ремеслом, а с личным прозвищем. В её основе лежит слово «пекуш», которое в русских говорах имело два значения. Первое — «тот, кто печёт», то есть пекарь: в этом случае фамилия образована от названия занятия через суффикс -ов, стандартный для русских фамилий. Второе, более редкое значение — «пекуш» как «задира», «драчун» или «озорник»; такое прозвище могли дать человеку с бойким, неуживчивым характером. Оба варианта возможны, но связь с ремеслом кажется более прямой: в прошлом прозвища по профессии давали часто, и они легко закреплялись за потомками.

Словообразовательная модель здесь классическая: основа «пекуш» плюс суффикс -ов, указывающий на принадлежность («чей?» — Пекушов, то есть сын или потомок Пекуша). Фамилия относится к типичным патронимическим (от прозвища или имени), а не топонимическим — нет оснований связывать её с названием населённого пункта. В словаре русских фамилий Б. Унбегауна подобные формы разбираются в разделе профессиональных прозвищ, хотя сам «Пекуш» там не фигурирует — это скорее региональный вариант более распространённого «Пекарь» или «Пеков».

Интересная деталь: фамилия Пекушов не встречается в центральных областях России, но фиксируется в Поволжье — в частности, в Чувашии и Татарстане. Это может говорить о том, что прозвище прижилось на стыке русских и финно-угорских говоров, где слово «пекуш» могло получить дополнительный оттенок. В некоторых местных диалектах «пекуш» обозначало не только пекаря, но и человека, который любит «печься» у печи, греться — то есть домоседа. Эта версия менее надёжна, но её стоит упомянуть как гипотезу, объясняющую региональную привязку.

Фамилия не относится к числу дворянских или купеческих — её носители, скорее всего, были крестьянами или посадскими людьми. В документах XVIII–XIX веков Пекушовы встречаются среди государственных крестьян Казанской и Симбирской губерний. Никаких известных исторических личностей с этой фамилией нет, что типично для фамилий, образованных от бытовых прозвищ: они остались в тени, но сохранили память о предке, которого в деревне знали по его занятию или нраву.