Фамилия Питернева — редкий случай, когда в основе лежит не имя, не профессия, а топоним, да ещё с неочевидной историей. Первое, что бросается в глаза, — суффикс -ев, указывающий на принадлежность: «чей?» — Питернев. Значит, в основе лежит мужская форма Питернев, которая, в свою очередь, образована от прозвища или мирского имени Питерень. А вот корень «Питер-» почти наверняка отсылает к названию города Санкт-Петербург, которое в народе сокращали до «Питер».

Однако здесь есть важный нюанс. Фамилия могла возникнуть не у коренного петербуржца, а у человека, который переехал в столицу или был с ней как-то связан. В русской ономастике известен принцип: фамилии на -ев/-ов от названий городов давали не жителям этих городов, а тем, кто оттуда прибыл в другую местность. Например, Москвин, Тверитин, Рязанов. Питернев — из того же ряда. Предка могли прозвать «Питернем» — то есть выходцем из Петербурга, питерским. Суффикс -ень в прозвище Питерень — уменьшительно-пренебрежительный или, наоборот, ласкательный, как в словах «котенька», «маменька». В говорах такое окончание могло закрепляться за человеком, который был «питерским» в глазах местных, но не коренным горожанином.

Вторая, менее вероятная версия, связывает фамилию с диалектным словом «питер» — так в некоторых областях называли большую корзину или кузов. Тогда Питерня — это прозвище корзинщика или человека, носившего такой кузов. Однако эта гипотеза слабее: во-первых, слово «питер» в значении «корзина» узкорегионально и редкое, во-вторых, фамилия Питернева явно тяготеет к северо-западным и центральным губерниям, откуда шла миграция в Петербург.

Географически фамилия встречается не в самом Петербурге, а в соседних областях — Новгородской, Псковской, Тверской, а также на Урале, куда переселенцы увозили свои прозвища. Сословно носители фамилии — скорее всего, крестьяне или мещане, получившие фамилию уже после отмены крепостного права в 1861 году, когда многих переписывали по месту жительства или по прозвищу главы семьи. Таким образом, Питернева — это фамилия-маркер: она не говорит о знатности, а указывает на то, что предки когда-то имели отношение к столице, пусть и через переезд или торговлю.