Фамилия Плеве почти наверняка пришла к нам из немецкого языка, где она выглядит как Plehwe. В основе лежит не имя и не ремесло, а географическое название — так именовалось одно из селений в Бранденбурге. Предок, первым получивший это прозвище, скорее всего, был выходцем из этого места, и фамилия закрепилась за ним по принципу «откуда родом».

Впрочем, есть и другая, менее вероятная версия, которая уводит нас в славянскую языковую стихию. Она выводит прозвище Плеве от слова «плева» (в польском — plewa). Так называют шелуху, оболочку зерна и вообще всё, что остаётся после обмолота и отлетает в сторону при веянии. Если следовать этой логике, прозвище могло закрепиться за человеком, который молотил зерно, и тогда фамилию стоит отнести к разряду «профессиональных» именований, указывающих на род занятий. Но здесь важно понимать: вторая версия строится на случайном созвучии, а потому уступает первой в убедительности. Немецкое написание и ясная связь с конкретным топонимом делают версию о бранденбургском происхождении более правдоподобной.

Судьба фамилии в России оказалась тесно связана с одним из самых противоречивых государственных деятелей рубежа XIX–XX веков. Вячеслав Константинович фон Плеве (1846–1904) дослужился до постов статс-секретаря, сенатора и действительного тайного советника. Его имя прочно ассоциируется с жёсткой политикой русификации Финляндии. При его непосредственном участии составили новый Устав о воинской повинности для Великого княжества, издали манифест о введении русского языка в делопроизводство Сената и административных учреждений края, а также значительно усилили влияние генерал-губернатора на местные дела. Кроме того, он принимал меры, чтобы ограничить деятельность комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Именно эта фигура, а не скромное прозвище молотильщика или переселенца из Бранденбурга, сделала фамилию Плеве заметной в русской истории.